Как-то Тазабек от нечего делать посиживал на холмике около юрты. В это время подъехал незнакомый человек и приветствовал Тазабека широким жестом. Тазабек, прикрыв один глаз и открыв другой, забавы ради сказал с улыбкой:
— В путь добрый, дэв.
Всадник, видимо, был тоже шутник и не робкого десятка.
— Пусть будет по-твоему, чее[83],— ответил он на издевку Тазабека.
Всадник подметил в облике Тазабека что-то шакалье: нахохленные брови, узенькие масленые глазки, красновато-рыжие щеки.
Тазабек обиделся: «Сейчас я тебе покажу шакала» — и сказал:
— О мирза, видать, ты крепкий орешек. Слезай с копя, потолкуем.
— Хорошо. Но если окажется тебе не под силу этот орешек, пусть тебя черти съедят. — С этими словами всадник спешился.
«Ах ты, дьявол. Ну погоди же! Сейчас я придумаю кое-что, не обрадуешься».
Тазабек посмотрел кругом, будто что-то искал глазами.
— Ай, Каным, пришли-ка нам миску айрана! — крикнул он в сторону юрты.
Чернявый крепыш мгновенно принес большую деревянную чашу кислого молока с желтым маслом наверху и, поставив посуду между сидящими, поспешил удалиться. Но Тазабек окликнул его:
— Эй, болван, куда спешишь? Погоди малость. Возьмешь в руки подходящую дубину и встанешь около нас. Мы с этим серым псом на пару будем лакать кислое молоко. Кто выпьет меньше, того ты отдубасишь.
Потом Тазабек обратился к путнику:
— Давай начинай. Значит, лакать до дна. Уговор!
Путник понял, что Тазабек задумал недоброе, но не растерялся, а встал на четвереньки по-собачьи над чашкой и сказал:
— Хорошо, шакал.
Он зарычал по-псиному на Тазабека и с шумом принялся лакать густой айран.
«Ну, вислоухий, попался, — злорадно подумал Тазабек. — Я тебя проучу. Не рад будешь, что встретился со мной».
И как зарычит на путника, как сморщит нос. Не тут-то было. Путник с громким «лаем» набросился на Тазабека, повалил его и давай топтать и кусать, куда попало.
Джигит, стоящий поодаль, с дубинкой наготове, замешкался, но, вспомнив о том, что ему было поручено, занес дубинку над головой путника.
Тот быстро увернулся, и удар угодил Тазабеку прямо по темени. Он взвыл от боли, а путник еще яростнее мял и тискал его.
Еле поднявшись, весь в пыли, моргая узенькими глазками, Тазабек взмолился:
— Ну, молодец! Как же ты меня, р-р-р, а? Признаться, я струхнул, настоящему, мол, попался псу на съедение… Пришел мой конец. Ладно. Ничего ты не слышал. Ничего не видел. Согласен? Будем друзьями.
— Что же, друзьями так друзьями. Ведь ты человек, а начал собачье дело. А я, человек, прикончил его по-собачьи. Мы с тобой в расчете.
Тазабек оставил путника у себя гостем и подарил ему лучшего копя.
С тех пор, говорят, он малость приутих. Но нет-нет да и показывал свои когти подчиненным и бедным людям.
Даже старейшины и муллы в аиле и те избегали вступать в пререканья со строптивым самодуром.
Тазабек, которому во что бы то ни стало хотелось единолично управлять своим родом, доводился дальним родственником Тилепу.
Услышав, что из Кокурека приехал какой-то Найманбай, чтобы освободить от Тилепа его «нареченную жену», Тазабек взбесился: он-де этого не допустит — и обратился за помощью к духам и шариату.
Но и Найманбай, приехавший раскрепостить племянницу от брачных уз, опирался на законы. Он неплохо разбирался в сурах Корана, тем не менее на всякий случаи привез еще знатного муллу. Остальные его спутники — тоже солидные люди, хорошо разбирались в родовых отношениях, были красноречивы и могли постоять за честь и достоинство своего племени.
Всю дорогу они убеждали друг друга: «Пусть даже придется внести за нашу несчастную племянницу вдвое больше калыма, все равно мы должны добыть развод и освободить ее».
Тазабек вызвал к себе всю знать, пригласил и свидетелей — аксакалов из других родов. Перед седобородым стояла задача: или законными путями шариата изыскать возможность освобождения маленькой женщины Канымбюбю от мужа, собственно, деда, пли же решить, чтобы она оставалась у старца и смирилась со своею судьбой.
Старики всех возрастов и муллы начали великий спор о судьбе Канымбюбю — Овчинки.
Тазабек, считавший себя хозяином положения, не допустил на сход муллу, которого привез Найманбай. «Ваш мулла, — сказал он, — будет защищать вас и нарушит шариат». Испугался Тазабек и муллы Тагая, который после памятного позорного случая возненавидел Тазабека.
«Надо такого муллу пригласить, — прикидывал Тазабек, моргая узенькими щелками глаз, — который не посмел бы мне перечить и говорил лишь то, что мне угодно слышать. А если вдруг заврется и понесет околесицу, я ему подморгну. Он сразу поймет, что к чему, и уж будет держаться шариата в моем толковании».
Тазабек решил позвать на сход муллу, обучавшего его детей. Мулла был приезжий, из рода саяк. Обращаясь ко всем одновременно, Тазабек сказал:
