Батюшков не болен полностью

Карамзин, живший тогда у Ростопчина, называет своего хозяина калифом на час. По воспоминаниям Вяземского, он уверен, что Москву сдадут без боя. С самого начала войны историк настроен пессимистически. Эту войну не следовало начинать вовсе, считает он. Россия к ней была не готова, слишком явный перевес Франции. Мы обречены на проигрыш. Рационально рассуждая, так оно и должно было быть – и в 1812-м, и в 1941-м; но русская жизнь и тогда, и всегда во многом зависит от случая; её бардак и несогласованность, её непрямолинейность и незаконность – часто оставляют большой зазор для непредвиденных ситуаций, и кампания 1812 года тому лучшее подтверждение; сколько раз за лето и осень именно кривая вывозила русских из безнадёжных, казалось бы, ситуаций. Удивительно, что человек, посвятивший себя русской истории, не учитывал фактора случая (“инкогнито Провидения”, по словам Блудова). Как реализует себя Провидение? Бог помогает правым, гласит поговорка. В том, что в войне 1812 года правда была на стороне русских – русские не сомневались. Крупные геополитические потрясения часто приводят человека к переосмыслению судьбы – и всеобщей, и собственной. Батюшков будет одним из таких людей.

Из воспоминаний де Сегюра: “Тысячами различных цветов блистал огромный город. При сём зрелище войсками овладела радость; они остановились и закричали: Москва! Москва! Затем всякий усиливал шаг, все смешались в беспорядке, били рука об руку, с восторгом повторяя: Москва! Москва! Так кричат моряки: земля! земля! после долгого и мучительного плавания. При виде этого позлащённого города, этого сияющего узла, связывающего Европу и Азию, этого величественного средоточия, где встречались роскошь, нравы и искусства двух лучших частей света, мы остановились в гордом созерцании. Настал наконец день славы; в наших воспоминаниях он должен был сделаться блестящим, лучшим днём всей жизни. Мы чувствовали, что в это время удивлённые взоры всего света обращены на наши действия и каждое малейшее наше движение будет иметь значение в истории… Можно ли купить слишком дорогою ценою счастие во всю жизнь повторять: и я был в войсках, вступивших в Москву?”

Любезный батюшка! Вы, конечно, изволите беспокоиться обо мне во время моего путешествия в Москву, из которой я благополучно приехал в Нижний Новогород, где с нетерпением ожидаю писем ваших. Отсюда я отправляюсь или в деревню, или в Петербург, немедля по получении денег, ибо здесь делать нечего. Город мал и весь наводнён Москвою. Печальные времена! Но мы, любезный батюшка, как граждане и как люди, верующие в Бога, надежды не должны терять. Зла много, потеря честных людей несчетна, целые семейства разорены, но всё ещё не потеряно: у нас есть миллионы людей и железо. Никто не желает мира. Все желают войны, истребления врагов.

(К.Н. Батюшков – Н.Л. Батюшкову. 27 сентября)

Нижний Новгород в то время напоминает Ноев ковчег – беженцы из Москвы теснятся в съёмных домах и квартирах, и Батюшков вынужден делить комнату с Иваном Матвеевичем Муравьёвым-Апостолом. Он – того же корня Муравьёвых, что и дядя Батюшкова – Михаил Никитич – и приходится Батюшкову дальним родственником из старшего, екатерининского поколения. Муравьёв-Апостол долго жил в Париже, но теперь противник всего французского и даже задумывает в Нижнем цикл посланий (опубликованных впоследствии “Писем из Москвы в Нижний Новгород”), где развенчивает французский характер и культуру, оплакивает гибель Москвы и размышляет об основах воспитания. Именно с ним до хрипоты спорит Василий Львович Пушкин, рискующий в эвакуации отстаивать ценности французской культуры; риторика Муравьёва гипнотически действует на Батюшкова, и в своих собственных письмах он часто говорит как бы со слов старшего товарища. Яркий литературный язык и взволнованный ход мысли Муравьёва-Апостола, действительно, производят впечатление. Иногда он как будто прозревает страшную работу безликих военных машин ХХ века. “В руках его, – пишет он про Наполеона, – война сделалась промышленностью. Тут никакая страсть не действует; итальянец, вестфалец, виртимбергец приведены за несколько тысяч верст от домов своих, чтобы умереть на Бородинском поле: потому ли, что они были движимы мщением и ненавистью противу России? Ничего не бывало! – Всё дело обстоит в том, что Наполеон, фабрикант мёртвых тел, имеющий ежемесячный расход свой по 25 тысяч французских и союзничьих трупов, захотел сделать мануфактурный опыт и из оного узнать, сколько именно русских трупов и во сколько времени он произвести сможет посредством полумиллионной махины своей… Бедное человечество!”