Несколько рассказов – это открытые воспоминания детства, ностальгия по уходящей деревенской жизни, боль утраты близких. В других вы найдете ироничный взгляд на сегодняшний день деревни, может быть, просто улыбнетесь по-доброму. Герои смешных историй вызовут симпатию, порой восторг. Они поют песни, женятся, растят детей и опять поют. Главное, что они живут. И все это по-русски.
Место это уже шестьсот лет величают Батманами. Откуда взялось такое слово в самом центре русской земли? Много воды сменилось в реке Елнать. А где-то неподалеку плещется Волга, напоминая жестокую песню о Стеньке Разине, бросившем в ее воды плененную персидскую княжну, проплывая мимо Кинешмы.
– Кинешь меня? – спросила красавица.
И по здешней легенде разбойник кинул со всей своей атаманской силой бедную девушку в волжскую прохладную воду. И не родились дети с персидскими прекрасными глазами. Но, наверное, персы когда-то ступали по этой земле. А были и монголы, турки, поляки. Слово Батман тюркского происхождения, означает оно пространство, которое можно засеять мешком зерна. Эх, много здесь этого пространства, только сейте, люди добрые. Широкие бескрайние поля, леса хвойные, березовые рощи, ягоды да грибы, лоси, кабаны, лисы. Тетерева, утки, гуси-лебеди. Сказочные места.
В этих благодатных землях люди жили правильные и трудолюбивые. До революции 1917 года рядом с богатым селом Батманы было множество крепких деревень: Головинская, Сидоровская, Закусихино и прочие. А потом их решили объединить в колхоз. В документах об истории коллективизации в Батманах говорится, что с большой радостью крестьяне приняли это событие. Радости особой не было, бабушка моя рассказывала, как отобрали у них все, раскулачивали. А ведь не были они богатеями и кулаками, просто трудились, семья была большая, детей много. Забрали не только корову кормилицу, лошадь, но даже ее, бабушкины, детские вещи, платьица, которые шила ей мать. И ничего, ничего не оставили, только рваные тряпки.
Но дом остался. И стали опять трудиться, добро наживать. Крепкий дом на две половины, зимнюю и летнюю. В детстве мы любили приезжать сюда из Кинешмы на маленьком автобусе. Он доезжал до Батман, а дальше, к Сидоровской, мы шли пешком через поле, через мостик, рощу. Проходили мимо храма Рождества Богородицы, белого пятиглавого. Кругом колосились поля, синие васильковые. По обеим сторонам дороги зеленел многовековой лес. Дорога была разбитая вся, пыльная. Примечательно пахла ферма по правую руку от дороги. Где-то вдалеке виднелось кладбище. Последний маленький деревянный мосточек – и показывалась Сидоровская. Нас встречали серые бревенчатые дома с голубыми ставнями или желтые, крашеные. Рядом с домами палисадники. В нашем палисаднике росла черемуха, много черемухи. Ягоды необыкновенно крупные, таких в городе не встретишь. Маленькие, мы забирались на эти черемухи и ждали, когда пойдет стадо. Оно шло прямо нас, и это было страшно, особенно пугал единственный бык. Коровы пахли, мычали и смотрели на нас большими выразительными глазами. Мы боялись и убегали в дом. Дом нас тоже пугал. Он был большой и темный. Много маленьких окон со ставнями и они как-то странно нетипично закрывались и открывались. А чтобы попасть в дом, нужно было открыть большие ворота и подняться по ступенькам на крыльцо. А внизу были помещения для животных, пахло сеном, животных давно не было. Поднявшись по лесенке, можно было обнаружить множество ведер с водой, вернее, бадьи. Их запасают предусмотрительно, хотя колодец рядом, а еще корзин и туесков с земляникой, черникой и грибами. Этот аромат невозможно забыть. Всю эту красоту собирала к нашему приезду баба Лиза, сестра моей бабушки. Она берегла этот дом, когда все разъехались по городам. Родители ее, пережившие коллективизацию, Михаил и Ефросинья, давно умерли. Два брата погибли на войне, Один вернулся, израненный весь, женился, потом уехал в Кинешму. Там же жили и две сестры, Александра и Евдокия, моя бабушка. А Лиза жила всю жизнь одна, с мужем прожила несколько дней, он не вернулся с войны. Работала в колхозе, и когда мы приезжали, она частенько косила на гумне, как она говорила, хотя косильщица из нее была уже почти никакая в ее возрасте. Тем не менее, ей это нравилось, и рядом был сарай, полный сена, где мы иногда валялись. Сарай был, наверное, общий, принадлежал он не только Лизе. А вот баня была наша, она стояла под горкой у обмелевшей речки, рядом с домом. А дом стоял на пригорке, внизу ручей, бывшая речка, и лес дальше, большой лес.
Большое было все: огород, черемуха, небо. И дом. Действительно на две половины: летнюю и зимнюю. Все так загадочно, даже страшновато для маленькой городской девочки. Голбец. Иконы в углу, много. Горка резная с человечками и старыми фотографиями. Огромное зеркало, в котором видишь себя во весь рост. И большие фотографии в рамках на всех стенах. Красивые люди, нарядные мужчины в белых рубашках и женщины в сарафанах. Сундуки, а в них чего только нет: письма с войны, старые открытки. Часы на стене с кукушкой, громкие, старые. Железная кровать. А вдоль стены – скамейка, вернее, она часть стены. Стульев нет, есть табурет. Печка, тепло на ней спать. Иногда ночью из голбца выползает таракан, поэтому страшно.
