– Забудь, – сказала она наконец. – Лучше не знать, что толку?
– Я ехал по городу, ничего не заметил. Это третья точка. На двух сгрузился, никто ничего не сказал.
– Народу на улице маловато, – подумав, добавил он.
– Еще бы, – сказала Жанна.
– Послушай, – решился Кузин, – я не могу, я имею право знать, я должен. Я тоже ел этот батон.
– Забудь, – повторила она. – Мы все ели, такое было время.
Глаза у нее, наконец, переполнились, слезы потекли по щекам, она схватила Кузина за отвороты куртки и уткнулась лицом ему в грудь:
– Всё, Паша, всё, пойми, все кончено, наконец эти суки нажрались.
Он осторожно высвободился, сел на подножку:
– И что теперь?
Она сделала руками непонятный жест, но Кузин понял. Возможно, он вздрогнул, возможно, нет. Грузчик Валентин уже сливал в ведро бензин из бака. Кузин еще немного подумал и сказал:
– Вот ты выезжаешь в ворота, зима, ночь, раннее утро, тьма… Или не тьма, лето, всё равно, туман, даже не туман, солнце… Ты вкатываешься, как в пасть, и не можешь ехать дальше, просто потому, что не понимаешь, как сюда попал, что ты тут делаешь, какой в этом смысл, машина едет, но ты-то не машина, а человек, и ты вязнешь, стоишь… Ты не можешь двинуться с места, но двигатель работает, педаль нажата, что-то просто должно происходить, и город начинает ползти на тебя, как грязевой поток с горы, словно пытаешься выбраться из могилы, а она сыплется и сыплется тебе навстречу, крутится, как конвейерная лента, и не докручивается, не засыпает, потому что у могилы нет дна… Это не самая страшная могила, если у нее есть дно…
Из магазина к машине бежал другой грузчик, незнакомый, еще с одним ведром, и Кузин проследил за ним глазами.
– Паша, я не понимаю, – жалобно сказала Жанна.
– Ты поймешь, это понятно. Есть человек, есть те, кого он любит, кто ему интересен, кто ему дорог. И вот этот человек вынимает из земли хлеб, потому что так устроено, надо есть, ничего с этим не поделаешь. И если человек хочет передать этот хлеб тем, кого он любит, не кому-то там, не майору, а именно тем, кого любит, такому человеку, Жанна, не нужен хлебный фургон. Жанна, ты понимаешь, что это значит – четырнадцать лет жить и знать, что все это не имеет смысла и что тебе не совсем уж грош цена только по одной-единственной причине – потому что мир сошел с ума, и если бы это был правильный мир, ты был бы в нем не нужен. Город ползет и ползет на тебя, ты стоишь, город поворачивает и крутится, натягивает на тебя улицы, переулки, наконец, насаживает рампу магазина, ты гнешь стенку, корежишь металлопрофиль. Заведующая незнакомая, устраивает скандал, и у тебя неприятности, и ты думаешь, во что это выльется, и как ты будешь стоять перед начальством. Ты не жил сто миллионов тысяч лет, умрешь и не будешь жить еще сто миллионов тысяч лет, и над тобой сто миллионов тысяч звезд, но тебя волнует не это, тебя волнует, что ты скажешь за лист железа. Почему это, Жанна? Потому, что твое ничтожество страшнее, чем звёзды.
Внутри магазина фыркнул огонь, занялись какие-то пакеты на полках, заскулила пожарная сигнализация. Незнакомый грузчик, нацедив из бака еще одно ведро, плеснул его на борт фургона.
– Хочешь, откроем машину, и ты понюхаешь, Жанна. Она почти полная, там хлеб, но она не пахнет хлебом, – сказан Кузин. – Я не знаю, чем она пахнет, я никогда особо не нюхал наждачки, но мне кажется, что она пахнет наждачкой. Мы думаем, что если мы не чувствуем запаха хлеба, то это поганый хлеб и нас обманывают. Но это не так. Это поганый хлеб, Жанна, но нас не обманывают. Это был поганый мир, но если мы даже сознаем этот факт, это не значит, что мы заслуживали лучшего. Мы не выживем в лучшем, Жанна, если бы мы были на это способны, мы бы не выжили в этом.
Оранжевое пламя внутри магазина подступило к витрине, стекло, подумав, треснуло и, рассыпаясь, сошло вниз. Где-то дальше по улице кто-то отчаянно закричал, наверное, мужчина; очень похоже на женщину, но скорее все-таки мужчина.
– Но я, конечно, рад, – всхлипнув, сказал Кузин. – Ты только, пожалуйста, не подумай, что я не рад.
1
Из хвоста короткой очереди Костя украдкой поглядывал на девушку за стойкой и тосковал о том, как это было бы здорово знать такое тайное слово, вроде заклинания – скажешь его любой женщине, и она твоя. Костя был молод, но и не так чтобы совсем уж юн, и либо ему пора было уже оставить в прошлом такие мечты, заменив их реальным опытом и навыками, либо мечты эти присущи мужчинам в любом возрасте, и бороться с ними в принципе бесполезно. Молодая пара у окошка закончила свои дела и отошла, Костя машинально подвинулся вперёд, вот впереди отделился от очереди ещё кто-то, и сопевшая непосредственно перед Костей дама начала выгружать на стойку свои бесчисленные бумаги. "Мутабор", – думал Костя. – Хорошее слово – "мутабор". Как в "Калифе-аисте". Шепнул в ухо, и она даже удивиться не успеет, с чего бы это ты ей вдруг шепчешь. Мутабор".
– Слушаю вас! – девушка вопросительно глядела на ушедшего в себя Костю, и он очнулся.
