Записи раскрылись на документах, отбрасывающих к событиям весеннего матча между «Зенитом» и «Ростовом». На фотографиях Олег приметил разодранные окровавленные флаги, какие служили уликами дела и шли под определённым номерным знаком. Холод невольно сковал грудь, отчего Волков больше на уровне рефлекса передёрнул плечами и скривился от дрожи, какая прокатилась по рукам. Увы, это офицер тут же приметил.
— Узнал, вижу. Расскажешь, может? — пока попросил он.
Олег вдохнул и упрямо помолчал, продолжая смотреть в документы. Мыслями он оказался не здесь — а ступил в хронику того злополучного матча, какой помнил в слишком красочных для Питера подробностях: и подслушанный разговор, и замеченные действия, и спасение пахана… Вот только если с одной стороны это обернулось знакомством и добрыми отношениями с Емельяновыми, с другой добавило проблем, из которых как именно спасаться — Олег пока не придумал.
А потому молчал. Уж лучше так, чем лепетать и путаться в собственных показаниях — в таком случае быстрее выдаст всё.
— Хорошо. — Гром догадался, что идти на контакт беспризорник не собирался, тогда притянул другую папку, и если у предыдущей был специальный номерной знак и буквенные коды с приписками, форзац этой пустовал.
Олег заподозрил неладное, а когда офицер расправился с фиксирующим бантом и вытащил документы, едва подавил просящийся наружу вдох: материалы столкновения ультрас двух футбольных фанатов перекрыла собранная карточка-досье на Олега Волкова с фотографиями, лежали там данные и на Марго с Сергеем. Волков напрягся, отвёл взгляд на руки и вернулся к тактике молчания, решив послушать сначала, как прокомментирует Гром.
Долго ждать не пришлось.
— Подгорный Олег Сергеевич…
Олег крепче стиснул челюсти, сжал руками плечи и ощутил, как всё внутри ощетинилось на два обозначенных факта — фамилию и отчество.
— По документам свидетельства о рождении Волков Олег Давидович, — зачитывал дальше Гром, и Волков слегка расслабился. — Данные не сменили после свадьбы, а после смерти матери никто этим заниматься не стал.
Гром снова помедлил, ожидая реакции от воспитанника. Олег упрямо смотрел в нижнюю секцию стола Прокопенко — товарищ старшего лейтенанта допросу не мешал, лишь вёл свою войну с техникой и иногда правда посматривал на воспитанника. Офицер выдохнул с тихим «ладно», и Олег всё же не сдержался:
— Это не смерть.
В кабинете гулом отдался шум техники и вроде послышалась трель телефона из соседнего кабинета. Олег перебрал складки кофты на плечах, тяжело дыша и пытаясь справиться эмоциями и воспоминаниями. Выходило так себе.
— Хорошо, — не стал упрямствовать офицер, ухватившись за то, что ребёнок пошёл на контакт. — Что тогда?
Волков поднял взгляд на верхнюю секцию столешницы, ощущая, как в нём теперь боролись двое: один за правду, другой за рациональную необходимость смолчать. Вот только воспитанник слишком долго молчал и копил это в себе, охраняя эту тайну и не подпуская к ней никого, отчего сейчас рацио с треском проиграло бой перед эмоциями. На выдохе сдавлено в кабинете прозвучало:
— Убийство.
Теперь точно стало тихо: перестали стучать клавиши, доноситься трели телефонов и словно из солидарности гул пришибло, но Олегу было всё равно — внутри него всё начало пожирать обида и боль, от каких не спасала боль на плечах. Волков втиснулся в них до такой степени, будто это могло удержать его от падения во мрак воспоминаний и стать единственной связью с реальностью, чтобы если всё-таки упадёт не наговорил чего на эмоциях. А вот офицер, казалось, этого не замечал, отчего зашуршал бумагами и проговорил страшное:
— Насколько я знаю, по материалам дела его квалифицировали как самоубийство.
Волков ядовито фыркнул, оттянул уголок губ и сдерживаться больше не смог. Он провёл языком по зубам, после цокнул и осклабился на вдохе — самоубийство, конечно. Тяжёлым полным боли взгляда Олег посмотрел на офицера и постарался сказать мягче, щипая пальцами плечи:
— Потому что во втором отделе ваши товарищи решили, что раны на руках она сама себе нанесла и видимо побои на лице тоже, — мягче не вышло, злость брала своё, оттого и речь вышла ядовитой, словно сидел сейчас перед Олегом не Константин Гром, работающий в другом отделе, а участковый их района с заплывшей мордой и который тогда так спешно и закрыл дело.
Олег выдохнул, призывая себя не падать настолько сильно в эмоции — сейчас они помешают и толку не принесут. И вроде бы внутреннее послушалось: с обозначением потайного вслух стало не так больно, но никуда это не пропало и не рассосалось. А Гром будто намеренно резал по так и не зажившей ране:
— Твоих показаний в деле нет.
— Я не сильно удивлён, — огрызнулся Волков. — Меня тогда дома не было, соседи не стали говорить, а моих фактов о том, что эта мразь избивала мать оказалось недостаточным и имела личностную окраску.
