– Дедушка Шибалка, не серчай! Это я, Булатко! — ответил голос. — Со мной соседские, Поспелка и Незамайка!
– Вижу, что ты, бесенок! Чего не спите? Зачем ночью по стене бродите? Князь узнает — распалится!
– Мы, дедушка, только посмотреть, что такое скрипит?
– Чего?
– Вот он, Незамайка, говорит, что земля стонет. А я смекаю, не татары ли ползут к нам? Если придут татары, мы тоже хотим драться с ними, — кажись, не маленькие! Вот мы и прибежали узнать, что за скрип?
– Ишь, чего выдумал! Какой такой скрип? — сказал Шибалка.
– Да ты сними колпак, в нем не слыхать.
Шибалка снял меховой треух и наставил ухо.
В тишине лунной, голубой ночи ясно доносился отдаленный неумолчный скрип и звуки, похожие на приглушенные голоса и тонкий плач.
Шибалка пристально смотрел вдаль, желая понять, что за стон, что за горе несется из глубины снежных полей.
– Смотри-ка туда, дедушка!
Шибалка махнул рукой.
– Эх вы, малые ребятки! Да это Зима ходит по полям в медвежьей шкуре, стучится по крышам, будит баб ночью топить печи. За Зимой бредут метели и просят дела: засыпать снегом обоз или заморозить запоздавшего путника... А Зима идет лесом, сыплет из рукава иней, идет по реке и под следом своим кует воду льдом на пять локтей... Вот откуда скрипит и потрескивает, — то метелица бабьим голосом воет!..
Но мальчики не успокоились, а продолжали всматриваться и, указывая вдаль, говорили:
– Да вот там, дедушка, на реке!..
Луна выплыла из-за туч, и в мерцающем серебристом свете были ясно видны кони, сани, шагавшие люди, двигавшиеся по укатанной дороге вдоль реки. Несмолкающий тягучий скрип полозьев, и жалобный тонкий плач, и всхлипывания нарушали торжественную тишину морозной ночи. Люди и кони тонули в голубом тумане, а за ними появлялись новые обозы розвальней, которые опять, как тени, почти бесшумно, с легким поскрипыванием уходили вперед.
– Кто это там едет? — спрашивал мальчик.
– Это сбеги... спасаются в леса. Знать, татары близко...
– Дедушка! А какие такие татары? Ты видел их?
– Не видел, а слышал, что эти дикие люди не имеют смысла человеческого, живут со скотом в Диком поле и злобою всех одолевают.
– А нас они тоже одолеют? Придут они сюда?
– Может, придут, а может, их уже порубили и отогнали рязанцы. С табунщиками драться надо, что с медведем: коли побежишь от него, он догонит и задерет, а как полезешь на него с рогатиной, так опрокинешь его и будешь с медвежьей шкурой.
– Глянь-ка: сюда сбеги едут! А за ними воины на конях. Не татары ли это?
Вереница саней направлялась к воротам крепостной стены; за ними следом ехала группа всадников. Лунный блеск вспыхивал на коротких копьях и железных шишаках, на пластинках нагрудных броней.
Шибалка схватил колотушку и начал ударять в висевшее между бойницами чугунное било, подымая тревогу, вызывая стражу.
Груженые розвальни и десятка два всадников подъехали к запертым крепостным воротам, прозванным "Золотыми".
Снизу отчетливо доносились разговоры прибывших. Некоторые всадники сошли с коней и стучали в ворота.
На стену прибежали воины и медленно поднялся, запахивая медвежью шубу, степенный сотник.
– Кто такие? — крикнул он со стены.
– Князь Роман Ингваревич с важной вестью из Рязани.
– А другие возчики кто такие?
– Пустите в город. Пострадали от безбожных татар. Мы — сбеги. Ищем тихие места.
– Какие у нас тихие места! Ждем ворогов каждый день! Князя с его дружинниками пустим, а вы поезжайте в дальние погосты, там и отдохнете...
На нескольких санях послышались крики и плач. На стене толпа воинов прибавилась. Часть их спустилась к воротам. Тяжелые дубовые створцы раскрылись, пропустили всадников и снова закрылись.
Сбеги, громко проклиная владимирцев и их князя Георгия Всеволодовича, поехали дальше искать крова и приюта.
Князь Георгий Всеволодович суздальский был высок, плечист и дороден. Окладистая полуседая черная борода украшала могучую грудь. Взгляд темных строгих глаз из-под черных бровей пронизывал насквозь, приводил в трепет. Когда князь стоял в соборе на узком шемаханском ковре, отставив ногу в пестром сафьяновом сапоге с серебряной подковкой, и, заложив левую руку за золотой пояс, правой истово совершал крестное знамение, касаясь перстами белого открытого лба, золотой пуговицы на животе и широких плеч, молящиеся дивились его величественным движениям, любовались, как степенно он оправлял вьющиеся полуседые темные волосы и откидывал их назад.
В народе говорили, что "хозяин он крепкий и прижимистый, спуску и поблажки никому не дает". Когда он отправлялся по княжеству, никто не мог отвертеться от дани и подарков, со всякого он умел получить хоть шерсти клок.
Он считал себя на голову умнее и смышленнее всех, любил каждого поучать и не терпел спорщиков:
– Ты еще молод, чтобы мне перечить! Если бы ты на моем стольце 160 посидел, то многому бы научился и многое бы понял! Богом указано мне княжить и судить людей.
