Настал черед напасть мантихоре. Против нее стеной встали Борон, Гийот, Бойди и Порчелли. Соломон с почтительного расстояния кидался в нее камнями, присовокупляя ругательства на священном языке. Ардзруни держался как можно дальше, темноликий, в частности и от испуга, а Абдул лежал бессильно, сотрясаемый самой неумолимой лихорадкой. Зверь, похоже, мыслил в этой ситуации с человеческим и в то же время животным коварством. Трудно было ожидать, что он так ловко отпрянет от атакующих. Никто из них не смог достать мантихору, а тем временем она ринулась на лежащего беззащитного Абдула. Тройными рядами зубов она вонзилась больному в лопатку и не разжимала челюсти даже тогда, когда другие подбежали спасать его. Завывая под ударами мечей, она все-таки не выпускала укушенного Абдула, из-под клыков обильно текла кровь, рана разверзалась все страшнее и шире. Наконец, удары четырех остервенелых бойцов сделали свое, и, теряя жизнь, с неистовым рычанием страшилище испустило дух. Но даже и у издохшей мантихоры зубы так сильно сжимали истерзанную добычу, что стоило немалых усилий расцепить их и высвободить Абдула.
После жестокого побоища у Куттики оказался поранен локоть, но Соломон смазал рану особой мазью и сказал, что не видит поводов к беспокойству. Абдул же еле слышно стонал, кровь продолжала течь из него.
– Перевязать, – – торопился Баудолино. – Он и так слаб, куда ему терять кровь, – Все как могли старались остановить кровопотерю, своими одеждами затыкали рваную рану, но, видно, манти-хора прокусила настолько глубоко тело, что, может быть, зацепила и сердце.
Абдул уже бредил. Бормотал, что принцесса где-то неподалеку, что он не должен умереть как раз сейчас. Просил поднять его на ноги, приходилось его удерживать, было ясно, что чудовище впустило в тело Абдула какую-то жуткую отраву.
Уверовав в сработанную собственными руками подделку, Ардзруни вытащил из переметной сумы Абдуяа голову Предтечи, разбил печать, достал из мощехранительницы череп и положил его Абдуяу в руки. – Молись, – сказал он, – моли за свое спасение.
– Болван, – презрительно оборвал его Поэт. – Вопервых, он не слышит, а во-вторых, это неизвестно чья голова, которую ты выкопал из оскверненной могилы.
– Любая реликвия способна поддержать дух умирающего, – парировал Ардзруни.
Близился вечер, Абдул уже потерял способность хоть что-то видеть, он спрашивал, не возвратились ли они в абхазскую чащу. Осознав, что подступает наивысшая минута, Баудолино отважился на дело, которое – как всегда, из самолучших помыслов – состояло в очередном обмане.
– Абдул, – сказал он. – Вот и исполнилось твое самое жгучее желание. Ты прибыл в место, на которое уповая. Стоило тебе выдержать искус с мантихорой... Видишь? Твоя прекрасная вдохновительница перед тобой. Она узнала о неразделенной страсти. Из далеких пределов того благодатного края, где проживает она, заторопилась к тебе, захваченная, тронутая твоей любовью...
– Нет, – прохрипел Абдул. – Не может этого быть. Сама пришла? Мне даже не пришлось к ней добираться? Смогу ли пережить подобное счастье? Попросите ее подождать. А меня поднимите. Прошу вас. Я желаю воздать ей почесть.
– Не волнуйся, друг, не надо, если она решила иначе, отступи перед ее волей. Не вставай. Приоткрой глаза. Пусть она над тобой наклонится. – И когда Абдул сумел разлепить веки, Баудолино поднес к его взору, замутненному мученьем, зеркало гимнософистов, и страдалец смог в нем различить какую-то знакомую фигуру.
– Вижу тебя, госпожа, – произнес он почти без звука. – В первый, в последний раз. Не гадал, что заслужу такую радость. Но я боюсь, что ты наконец полюбила меня, и от того истощится моя страсть... О нет, о, прошу, принцесса, это лишнее. Ты наклоняешься за поцелуем! – Он приставлял к металлу трясущийся рот. – Что же я теперь ощущаю? Горе от скончания погони или восторг от незаслуженной мной победы?
–
– Абдул, – шепнул в ответ Баудолино, памятуя стихи, которые однажды Абдул пропел ему, – что есть жизнь как не тень убегающего сна?
