Баушкины сказки полностью

А Шур’чка: можа, послать за батюшком, покуд’ва ишшо тепленька? А куды кинешься? И чтой-то ровно кольнуло в грудь белую – то блаженная сказ’вала: спохватилась Саввишна – и сейчас к дядь Коле к Гужеву: свези, мол, дядь Коля, мене в тоё село самое, да к отцу Федосею. Сколь хошь проси – не поскуплюсь, толь людям не сказ’вай. Дядь Коля не изверг кой: запрёг кобылу – толь их и видели. Д’ после уж, как три дни отпил-отгулял, и сказ’вал: свез, мол, ей чин-чинарем – так она поперву-т к дому чёренному и кинулась: там пристала к окну, что банный лист, что псина шелудивая… Д’ тёмно було – не разобрал ни рожна… Эт’ после уж к отцу к Федосею пожал’вали: так, мол, и так, отпусти, мол, отец, грехи рабы Божией Митревны. А тот, отец: отчего не отпустить – отпущу, мол, на то и приставлен к людям Господом. Поехали – а он: пошто, мол, не спраш’ваешь, Серафима Саввишна, про Чухарев про дом? Та ин побелела, истый крест: а на кой, мол, и спрашивать, кады позабыли, мол, мене его хозяева? А сама, слышь, в дрожь вошла. Ну гляди, отец ей, дело хозяйское.

’От приехали – отец Федосей сейчас к Митревне: почитал там что над ей, пошептал – а после всю челядь за дверь и выставил: уж и что он с ей делал, один Господь и ведал, – а толь ожила Митревна, как есть, ин ноги с постели свесила. Ну, отца под белы рученьки – и за стол, и потчевать: откушай, мол, отче, чем Бог послал, – тот откушал, от добра-т от Симушкина, не стал кобениться, там толь свист стоял. Откушал, роток отер, крош’чки с бороды смел: ну, прощевайте, мол, мир дому сему – а сам воззрился на Серафиму Саввишну. Та что аршин заглонула: ни слова ни полслова не молвится. Отец видел то, поклонился ей – и к дядь Коле: тот уж кобылу запрёг.

Так, сказ’вали, как отъехал отец, Саввишна-т заперлась в своей светелке и три дни выла в голос что оглашенная, людям спокою не давала: како же, понажрутся в три горла – и бузят, ироды Царя Небесного, креста на их несть!

А толь проходит всё – ’от и слёзы поповысохли…

А как поповысохли – сейчас скинула с себе Саввишна наряды пышные, кольцы-серьги богатые в сундук попрятала – обрядилась в каку-то отымалку чёренну: что неживая сидит, в одну точку глядит, ни слова ни полслова.

Митревна ей:

– Ты б хошь покушала, Симушка: Шур’чка, мол, понаварила щец… – Пустое: и с места не двинулась. Митревна с Шур’чкой добро ейно в три горла жрут – а ей и дела несть, потому что потухлая какая, Серафима-т, Саввишна-т.

’От день сидит, и другой сидит, и третий досиж’вает… А тут чтой-то на небесех ровно надтреснуло – Саввишна толь и сверкнула, словно молонья, своими глазищами – да сейчас и застыла сызнова. Митревна с Шур’чкой пер’крестились:

– Никак светопреставление! Прости Господи! – И вечерять сбирают на стол, шибкие, потому подошел пирог рыбишный: сам в рот так и просится, златокорым пышичем. И толь уминать зачали – сейчас в окош’чко ктой-то кабудьто постук’вает: как на стол пирог – так гость на порог. Митревна – за дверь и что сгином сгинула: несть как несть. Шур’чка уж который кусочек заглат’вает – нейдет хозяюшка, ’от ить страстушки. На Саввишну глянула – та посыпохивает. Куды кинешься? Пер’крестилась блаженная – и за Митревной в темь, что в омут головой, канула.

А Саввишна меж тем который сон уж догляд’вает, сымает с его сладкую пеночку. И мнится: врывается в горницу Митревна, за ей Шур’чка-дур’чка – и в крик кричат:

– Там твой, мол, приехал – сватает! – Саввишна очнулась: на лбе испарина, ин вся упрелая. А Митревна с Шур’чкой и стоят пред ей: – Там твой приехал – сватает… – Заметалась по избе Саввишна: не ведает, в кой угол кинуться! Приехал, Господи!.. И за дверь выскочила, что ошпаренная, толь и присвистнула. И сейчас молонья яркая небо перерезала – глядит Саввишна: чтой-то чернеется…

– Бориско?.. Яков Яковлич!!! – И кинулась к любому!

– Серафимушка, краса ненаглядная! – И цалует ей!

– Яшенька…

– Симушка…

– Любый мой…

– Моя кровинушка… Пойдешь за мене взамуж, Симушка?

– Пойду, Яшенька! – И сцепились наши полюбовнички в единый клубочек – не распутаешь. И накрыла их темень кромешная… И любились так сладко, стыд презрев, почитай до самого до первого кочета. И Митревна с Шур’чкой носу свово не высунули – так и уснули в неведеньи, чего там у их сладилось…

А и сладилось: тую ж ночь понесла Симушка младенчика чернокудрого с глазами-угольями…

А утречком те дерюжки, что Симушка с собе скинула пред соитием, Яков Яковлич в печь: гори они синим пламеньем…

И сидели Яков Яковлич, Серафима Саввишна да Митревна с Шур’чкой, и сватался Яков Яковлич чин чином, все, как у людей, к своей зазнобушке:

– Человек я сурьезный, баушка Митревна, тверезый, зажиточный, ученый человек, уважаемый. Не прощелыжил, не паскудил, потому закон блюл. Прижил сынка Микиту от жаны моей покойной Аринушки – ныне вдовею уж который годок… – И погладил бородушку, и сверкнул очами на Симушку. Та глаз не сводит со свово желанного, кажно словцо его смакует, а округлилась что, налилась соком, разрумянилась, точно поспелое яблучко! – ’От полюбил Серафиму Саввишну – прошу ейной руки. – А Митревна: