Наконец, к полудню, когда после легкой еды княгини приготовились к веселому отдыху в покоях Гульшари, князья сражались в нарды, а Цицишвили, Андукапар и еще некоторые готовились к выезду в крепость, дабы проверить прочность стен и бдительность стражи, на мосту раздался конский топот и разноголосые выкрики. В ворота Метехи неистово заколотили копьями, дротиками. Чубукчи ворвался в покои Шадимана, который советовался с Зурабом и Липаритом, заказать ли для легких царских дружин изогнутые турецкие шашки или оставить грузинские.
— Господин, светлый князь!.. Арагвинцы из Кахети прискакали, говорят… царь Теймураз изгнал Исма…
Не дослушав, князья ринулись к балкону, где уже собрались не только все князья, но даже и княгини. Среди придворных, забыв свой сан, бледный, с трясущимися руками, — царь Симон. На него не обращали внимания, наперебой засыпая вопросами всадников, заполнивших двор.
Около двухсот арагвинцев на взмыленных конях, запыленные, в изодранных одеждах, некоторые с перевязанными головами, спешившись, хрипло просили хоть глоток воды.
Величаво войдя, Зураб зычно крикнул:
— Дать вина! И когда напьетесь, пришлите наверх толковых дружинников, пусть они расскажут.
Забегали слуги. Нетерпение было так велико, что вино разливали по чашам и подавали арагвинцам так, как воду при тушении пожара. Но вот трое из них, сопровождаемые оруженосцами, направились к балкону. Перебивая друг друга, несвязно, перескакивая с одного события на другое, без конца и начала, рассказали они, как неожиданно ночью царь Теймураз, спустившись с тушинами с гор, напал на Исмаил-хана, как яростно дрались тушины. Сарбазов хоть и больше было, но не успели на коней вскочить. Потом опомнились ханы, собрали войско, но поздно, ибо хевсуры, наверно семьсот всадников, сзади напали.
— От скрежета шашек, господин, ночь стонала, — довольно весело проговорил молодой арагвинец, — мы едва одеться успели.
— А когда оделись, на чьей стороне дрались, петушиные хвосты?! выкрикнул Андукапар.
— Князья? Прошу в «оранжевый зал»! — поспешно проговорил Шадиман, опасаясь правды, боясь столкновения между Андукапаром и Зурабом. — Выбери других трех арагвинцев, чубукчи!
— Здесь, господин.
— Приведи троих, остальных пусть накормят.
— Не время! — возвысил голос Зураб. — Отправляйтесь в помещение, что у ворот, для арагвинцев. Сколько бы еще ни прибыло, всех сосчитайте. — И вдруг, с ненавистью вспомнив о царе Орби, заорал: — Почему, ишачьи дети, сразу не отступили к Тбилиси? Кто позволил драться? Где остальные?
— Светлый князь, разве наша вина? Давно азнаур Миха просил хана отпустить нас обратно, напрасно убеждал, что только сопровождали Иса-хана и Хосро-мирзу. Разве у собак магометан… — арагвинец осекся, — разве у… у ханов совесть есть? Под разными предлогами задержал, потом делить нас стал: пять сотен арагвинцев в свою свиту зачислил, три сотни одному хану отдал щедрый! — две сотни…
— Где Миха? Почему допустил? Почему, волчьи хвосты, покорялись? Как смел, сатана, за своих рабов мое войско считать?
И Цицишвили и Липарит пытались спросить, на чьей стороне сражались арагвинцы, но Зураб так рассвирепел, так осыпал бранью то арагвинцев, то Исмаила, что никто не смог вмешаться и хоть слово сказать.
— Все убирайтесь из Метехи! Ни один чтобы здесь не оставался!
Шадиман было запротестовал: еще как следует не расспросили. Но Зураб настоял — раньше княжеское совещание, а потом расспросы; главное известно.
Когда у дверей «зала оранжевых птиц» выстроилась стража, расставленная молодым Качибадзе, и князья взволнованно принялись обсуждать событие, неожиданно вошел царь Симон, а с ним Гульшари. Шадиман обомлел: такое еще ни одна царица себе не позволяла. Но Симон, очевидно, науськанный сестрой, выкрикнул:
— Кто смеет в час опасности, грозящей моему царскому дому, забывать, что царь здесь я?
— О какой опасности говоришь, мой царь? Если желаешь затруднять себя, никто не сможет противодействовать. Но я, везир, доверенный шаха Аббаса, считаю, что раньше князья все обсудят, потом царю доложат.
— Теперь поздно считать, раз пожаловал. Совещайтесь при мне!
— Сейчас начнется военный разговор. Может, прекрасная Гульшари не пожелает скучать?
— Тебя, князь Бараташвили, лучше озабочивали бы веселые нападения Саакадзе на владения Биртвиси, а о моей скуке я сама позабочусь. Мы, царская семья, пожелали сейчас вместе быть. Наш враг Теймураз…
— Я отказываюсь участвовать при княгине в Высшем совете! — прервал Гульшари князь Джавахишвили; как только он услышал о победе Теймураза, он мучительно стал придумывать предлог, дабы ускакать с семьей в свой замок.
Тревога охватила Шадимана, он почти угадал намерение князя, — а за ним ведь могут многие увильнуть от рискованного совещания. Вот почему обычно сдержанный Шадимане, обращаясь к царю, повысил голос:
— Царь Симон! Приличествует ли одной княгине Гульшари, оставив гостей, присутствовать здесь? Если находишь такое нужным, тогда разрешай всем княгиням пожаловать на царский совет.
