Любуясь розовым солнцем, едва появившимся на еще прохладном небе, Сефи возвращался верхом с купанья. Лишь юный слуга сопровождал Сефи. И он вместе с приятным покоем ощущал в себе свежесть моря и улыбался каким-то светлым воспоминаниям — может, белоснежной чайке, крылом выводящей на зеленой волне загадочный узор; может, парусу, стремительно несущемуся вдаль…
Мулы медленно пересекали заболоченное поле, а над ним в синем тумане высоко стояло облако, схожее с пушистым хлопком.
Рассмешил Сефи кулик-ходулочник, важно стоявший на своих длинных красных ногах вдалеке, посредине болота, где не смолкало кваканье лягушек. «Совсем как хан в красных башмаках, взирающий на свое владение», — звонко рассмеялся Сефи.
Внезапно из камышей выступил Булат-бек и, смотря из-под насупленных бровей, преградил путь мирзе.
— Сойди, Сефи-мирза! — зло выкрикнул он, схватив мула под уздцы. — Во имя шах-ин-шаха!
Сефи, слегка удивленный, не спеша слез с мула, поправил стремя и, приветливо улыбаясь, повернулся к Булат-беку, ожидая выслушать очередное повеление своего высокого отца: проверить рештскую тысячу стрелков или наметить место на берегу для возведения северной стены крепости.
Булат-бек хотел что-то выкрикнуть, но вместо Сефи перед ним предстали стены Казвина, возле которых громоздились мешки, наполненные золотом. Видит Мохаммет, это те, которые он выжмет из притесненных жителей. Вот и кони, сокола, шали, ковры, которые он должен получить в бешкеш от просителей! Булат-бек плотоядно прищурился и, уже как неограниченный повелитель Казвина, надменно произнес:
— По повелению твоего льву подобного отца, могущественного шаха Аббаса, ты должен умереть!
— Как ты осмелился, презренный!
— Не я! Клянусь — шах-ин-шах!
— Твои уста извергают ложь!
— Опомнись, мирза! Кто в Иране осмелится шутить именем шаха Аббаса?
— Аллах! — вскрикнул мирза от боли, мгновенно пронзившей его сердце. Чем я провинился перед моим отцом? Кто предательски добивается моей гибели?
— Не испытывай, мирза, терпение «льва Ирана», он ждет!
— О небо, ты сегодня особенно чистое! Моя прекрасная мать! Ты не переживешь ниспосланное сатаной горе! Во имя твоих страданий я обязан повидать отца! Пусть скажет, почему определил мне гибель от руки убийцы!
Сефи уже хотел вскочить на мула, но Булат-бек, как бесноватый, рванулся вперед, испугавшись, что Казвин исчезнет, как мираж. Миг, и он схватил Сефи за пояс.
— Нехорошо есть хлеб аллаха, а водиться с шайтаном. Покорись! Воля шаха Аббаса — воля всевышнего! Как осмеливаешься спорить? И, видит Аали, воистину легкая смерть лучше пыток и истязаний, которые необходимы, дабы ты выдал своих сообщников! Ты хотел умертвить шаха Аббаса, завладеть его престолом! Ты не мирза, а…
— Молчи, презренный! — прошептал Сефи, чувствуя, как обжигает его слеза, последняя в жизни. — Да разразятся над тобою беды моей матери! Прочь с дороги! Я еду к шах-ин-шаху! — и он отшвырнул Булат-бека.
Отскочив, Булат-бек мгновенно выхватил из-за пояса «печать смерти» и высоко вскинул «рубинового льва, мечом рассекающего леопарда».
Сефи-мирза отступил на шаг, не в силах отвести взгляда от вестника смерти.
— Велик шах Аббас! — бледнея, прошептал Сефи. — Пусть исполнится, воля аллаха и шаха Аббаса! — И он рванул на себе белую, как облако, рубашку, обнажил грудь и гордо выпрямился.
И стал он удивительно похож на Тинатин из династии Багратиони, на грузинку, познавшую непостоянство судьбы и неизбежность несчастья в стране роз и произвола.
Булат-бек молниеносно вскинул ханжал, изогнулся и вонзил его в сердце Сефи, повернув рукоятку два раза.
Юный слуга, не успевший заслонить мирзу, в страхе упад лицом в прозелень болота, но вдруг вскочил и опрометью ринулся в заросли.
Булат-бек спокойно вытер ханжал о плащ Сефи и вложил в ножны.
А облако, схожее с хлопком, все еще не таяло в синем тумане, и вдалеке, посередине болота, так же равнодушно стоял на длинных красных ногах кулик-ходулочник.
Более четырех часов лежал в болоте Сефи, широко разбросав руки, словно хотел кого-то обнять, а солнце продолжало ласкать мертвые глаза. Было тихо-тихо. Лишь в зарослях хлопотал певчий дрозд, и издали едва доносился монотонный звон колокольчиков проходящего каравана да взлетал призыв караванбаши: «Ай балам! Ба-ла-амм!»
Проходил случайно евнух, остановился, равнодушно носком туфли повернул голову мертвеца и… остолбенел: мирза!
Точно по взмаху волшебной палочки, вопли и плач огласили Решт. Спешно закрылись лавки. Черные шали повисли на балконах, как крылья летучей мыши. И едва упали сумерки, как лихорадочно запылали тысячи факелов.
Жители, как одержимые, ринулись к шатру-дворцу, вопя о мщении, требуя немедля разыскать и предать злодея страшной пытке. Требуя вмешательства не только властелина Ирана, но и творца вселенной.
— Там, где тебя убили, ты видел твою кровь! — загадочно выкрикивали дервиши.
— Пролилась кровь шаха Аббаса! — взывали муллы. — Любящие «львы» все великодушны! Мстите за кровь!
— О свет предвечного аллаха! — неистовствовали рештцы. — Помоги распутать злодеяние!
