– Надо было прощупать тебя немножко перед встречей. Все-таки столько лет прошло, вдруг ты скурвился? Можно уже войти? – Комин легонько отстранил меня рукой, шагнул внутрь квартиры и прикрыл дверь. – Уютненько, – он быстро окинул взглядом мое жилище, потом посмотрел на меня. – Ну, что ты как обухом ударенный? Это я, не привидение, не дух святой, и я очень рад тебя видеть! – Комин обхватил меня руками и крепко обнял.
– Я тоже рад, – ответил я, все еще плохо соображая. – Только объясни уже, наконец, откуда ты взялся. И что вообще происходит?
– Все объясню, все расскажу, – Комин через мое плечо заглянул в гостиную. – Ты один? Не против, если я у тебя переночую?
– Ночуй, конечно. А ты уверен, что это безопасно? Я имею в виду, для тебя…
– Расслабься, Володенька, мы же в Швейцарии, в самой безопасной стране мира! С тех пор, как доктор Плейшнер выпал из окна, ничего страшного здесь не происходило. Но даже доктор Плейшнер был выдумкой. А что ты, кстати, пьешь? – Комин кивнул на стакан у меня в руке. – Плесни-ка и мне. Обмоем встречу.
Мы устроились на тесной кухне с бутылкой виски и солеными хлебными палочками, другой закуски в доме не нашлось.
Чокнулись, выпили.
– Думал, мы с тобой пораньше свидимся, не через двадцать лет. Ах ты, бродяга! – Комин снова обнял меня за плечи.
– Я пытался тебя разыскивать, у знакомых спрашивал, в институте. Никто ничего…
– Помотало меня, – усмехнулся Комин
– Слышал, ты даже в Антарктиде успел побывать.
– Успел…
– Но как?
– Да очень просто, – Комин провел рукой по несуществующим вихрам. – В девяностых бизнесом занялся. Как все. Наделал долгов. Таким людям оказался должен… Мама дорогая! Загорелась у меня земля под ногами. Времена-то суровые были – утюги, паяльники, – это в лучшем случае. Думал, всё! – Комин засмеялся, будто вспомнил о чем-то особенно приятном. – А тут корешок знакомый порекомендовал место, из которого даже у этих ребят кишка тонка кого-нибудь достать. Корешок знал человека из Института Арктики и Антарктики, который обслуживающий персонал на зимовки в Антарктиду набирает. Им как раз повар был нужен на станцию «Восток». Готовить-то я люблю, с детства, можно сказать. Поварской диплом сделать – дело техники. В общем, я еще только месяц попрятался и отчалил на «Академике Федорове» к далеким берегам. Год отзимовал, тут же на второй завербовался, на третий не взяли, врачи сказали, для психического здоровья вредно. Но я-то знаю, что для психического здоровья самое полезное – это быть живым. Поэтому я к американцам завербовался, на станцию «Мак Мёрдо», до этого я у них две недели кока подменял, пока они своему аппендицит вырезали, понравились им мои котлетки, они и оформили меня, типа как по международному обмену. Там, в Антарктиде, все одной большой семьей живут – русские, американцы, латиносы, скандинавы, японцы. Все друг друга знают, в гости друг к другу ездят, выручают, когда нужно. С американцами отзимовал, опять к русским вернулся. Прижился там. На Большую землю уже и не тянуло даже. Отвык я от этого всего, – Комин провел глазами по стенам кухни. – Жена твоя? – он кивнул на фото — томная дама в темных очках в пол-лица — владелец квартиры считал этот китч украшением интерьера, а мне было лень это снять.
– Нет, просто картинка из ИКЕИ.
– Откуда?
– ИКЕА — шведский магазин.
– А... – протянул Комин. – В Антарктиде хорошо, – сказал он, разглядывая даму, будто это она навела его на такую мысль. – Не скажу, что мне там на кухне особо весело было, но, знаешь, я думать начал. Антарктида как-то к этому делу располагает. Суеты нет, двести дней в году метёт… Только и остается – читать да… думать. Слово «думать» Комин произнес слегка смущенно. Словно бухгалтер, которого заставили признаться, что он пишет стихи. Чтобы перебороть смущение, Комин заговорил быстрее. – Попалась мне книжка о Николае Федорове, один зимовщик из Новосибирска привез. Он с собой притащил чемодан книг по философии, говорит, на Большой земле такие себя читать не заставишь, специально для Антарктиды чтение. Отзимовал, уехал, книги оставил. Я обратил внимание – Федоров. Думал, это тот, академик, в честь которого пароход назвали. Оказалось, не тот, не академик, простой библиотекарь, философ. Николай Федорович Федоров. Слышал про такого?
– Нет, – признался я.
– Воскрешение отцов, бессмертие, русский космизм… Неужели не слышал?
– Я философией не очень интересуюсь…
