Сам Николаев стотысячную планку успешно перевалил. Он тиражировал портреты Ленина кислотной расцветки, городил леса из кремлевских башен. Смотреть на это было больно, однако ж, художественно-арифметические выкладки Николаева оказались полезны в моем часовом бизнесе. Если кто-то из заказчиков спрашивал, почему за тикающую безделушку, даже не украшенную бриллиантами, просят как за роскошный автомобиль, я отвечал: «Понимаете, это не просто часы, это произведение искусства. Воспринимайте это как кинетическую скульптуру у вас на запястье, что-то уровня Дэмиена Херста или Джеффа Кунса». И хотя большинство моих заказчиков смутно представляли себе, кто такие Дэмиен Херст и Джефф Кунс (впрочем, как и я), это работало, и за это я был очень признателен современному искусству.
Галерея «Слоу Арт» делила с десятком других галерей огромное здание бывшего пивзавода на Лимматштрассе. Это можно было принять за нравственный прогресс — искусство вместо пива, если только наблюдать со стороны и не заходить внутрь. Как-то раз я попал здесь на вернисаж, где представляли инсталляцию из мертвых щенков. Щенки были ненастоящие, но сделаны очень правдоподобно. И ажиотаж, помнится, поднялся большой. «Весь Цюрих» пришел посмотреть на несчастных животных. Это была прекрасная возможность встретить нужных людей, которых в других обстоятельствах, без помощи актуального искусства, встретить было очень сложно.
При виде толпы у входа в «Слоу Арт» у меня нехорошо кольнуло внутри: «Неужели опять щенки? Неужели и Томас туда же?». Но нет, обошлось. Проникнув внутрь и бросив беглый взгляд по сторонам, я не обнаружил ничего особо скандального ни на стенах, ни в расставленных повсюду скульптурах. Зато обнаружил Томаса, он что-то объяснял двум важным посетителям в дорогих костюмах. Томас тоже увидел меня и сделал знак, что сейчас освободится и подойдет. Долгожданное обретение судьбы, общей со всем человечеством, пошло на пользу моему Томасу. По крайней мере, внешне. Он как-то весь подобрался, приосанился, приоделся, у него появился яркий шелковый платок, краешком выглядывающий из кармана модного пиджака. Полюбовавшись Томасом, я отправился любоваться актуальным искусством.
Одно из произведений показалось мне довольно любопытным. Это был диптих. Слева — жирная серо-коричневая гусеница, вся в волосках, складках, комках слизи. Справа — симпатичная разноцветная бабочка. В затейливом, тщательно прописанном узоре на огромных крыльях угадывались сплетенные в любовных объятиях человеческие тела. Называлось творение «Космический путь к себе». Перехватив бокал игристого вина, я принялся рассматривать узор.
— Как вы это находите? — услышал я. Повернувшись, увидел рядом даму в изящном красном тюрбане на голове. Дама улыбнулась, приоткрыв ряд безупречных керамических зубов.
Я повременил с ответом, подбирая обтекаемую формулировку.
— Интересно, очень интересно. Только пока не очень понятно, где тут путь и почему он космический…
— Как же?! — дама оживилась. — Гусеница и бабочка! Гусеница — символ земного существования. Она ползает по земле, питается грубой пищей. Ползает-питается-испражняется. — Дама с немецкой серьезностью, без тени смущения, подчеркнуто отчетливо произнесла слово «испражняется». — Такова жизнь гусеницы, ползающий кишечник и ничего более. Бабочка — нечто совершенно другое, это небесное создание, она парит, она пьет нектар, — Дама описала изящную дугу бокалом с вином. — Нектар — сок любви цветов. Она не соприкасается с грязью, лишь с органами размножения цветов. Бабочка — ангел любви. А ведь с точки зрения науки, гусеница и бабочка — один и тот же биологический вид, только на разных стадиях развития. И с человеком это тоже возможно. Тот, кто сегодня гусеница, завтра может стать бабочкой. Это и есть путь. А почему он космический? Потому что в космосе в человеке откроется новое сексуальное измерение. Оно заложено в нас, но пока не открыто. Нужно стараться открыть его, найти космический путь к себе.
«Сколько ей лет? — гадал я, пока дама говорила. — Лицо, зубы, грудь — это понятно, все сделанное. Выдают руки. На поиски нового сексуального измерения тут ушло не менее полувека».
— Вы так увлекательно рассказываете, а не вы ли автор этой картины? — выдал я предположение-комплемент.
— Что вы! — польщенно улыбнулась дама. — Я не художник. Просто я интересуюсь этой темой.
— Космической колонизацией?
— И этим тоже, — немного уклончиво ответила дама, давая понять, что колонизация колонизацией, но узор на крыльях бабочки тут важнее.
— Вы слышали что-нибудь о «друзьях Кея»? — спросил я.
— Конечно, — кивнула дама. — Я им симпатизирую. Поэтому я здесь.
«Ага, вот они какие, коминские сторонники, — подумал я, — вот чего им нужно. Новое сексуальное измерение для тех, кому за пятьдесят. Это многое объясняет».
— А с самим Алексом Кеем вы случайно не встречались?
— Нет, что вы! — всплеснула руками дама. — Алекс Кей живет в Тибете. Он совершенно недоступен.
— В Тибете? — переспросил я.
