«В целой Европе, – говорит Боннет, – не найдете вы такого просвещенного города, как Женева; наши художники, ремесленники, купцы, женщины и девушки имеют свои библиотеки и читают не только романы и стихи, но и философические книги». – И я могу сказать, что женевские парикмахеры твердят наизусть целые тирады из Вольтера и что женевские дамы в доме у господина К* слушают с великим вниманием одного молодого графа, Мартенева друга,{116} когда он изъясняет им тайну творения.
Боннет вызвался словесно или письменно объяснить для меня те места в своих сочинениях, которые покажутся мне темными, но я избавлю его от сего труда.
Почтенный старец проводил меня до крыльца. – Знаете ли, как в просвещенной Женеве обыкновенно зовут его?
В здешней маленькой республике начинаются несогласия. Странные люди! Живут в спокойствии, в довольстве и всё еще хотят чего-то. Ныне слышал я пышную проповедь на текст: «Если забуду тебя, о Иерусалим! то да забудет себя рука моя и да прилипнет язык к гортани моей, если ты не будешь главным предметом моей радости!»[135] Разумеется, что Иерусалим значил Женеву. Проповедник говорил о любви к отечеству, доказывал, что республика их счастлива со всех сторон, что для соблюдения сего благополучия всем гражданам должно жить в согласии и что на сем общем согласии основывается личная безопасность каждого. В церкви было множество людей, а особливо женщин, хотя ритор обращался всегда к братьям, а не к сестрам. Все вокруг меня вздыхали, все плакали – я сам несказанно был тронут, видя слезы красавиц, матерей и супруг.
Вот письмо к Боннету, писанное мною вчера поутру:
«Monsieur,
Je prends la libert'e de Vous 'ecrire, parce que je crois qu'une petite lettre, quoique 'ecrite en mauvais francais, Vous importunera moins qu'une visite qui pourroit interrompre Vos occupations quelques moments de plus.
J'ai relu encore une fois Votre „Contemplation“ avec toute l'attention possible. Oui, Monsieur, je puis dire sans ostentation, que je me sens capable de traduire cet excellent ouvrage sans le defigurer, ni m'eme affoiblir beaucoup l''energie de Votre style; mais pour conserver toute la fraicheur des beaut'es, qui se trouvent dans l'original, il faudroit etre un second
Vous ^etes toujours si clair, et Vos expressions sont si pr'ecises, que pour `a present je n'ai qu `a Vous remercier de la permission, que Vous avez bien voulu me donner, de m'adresser `a Vous, en cas que quelque chose dans Votre ouvrage m'embarass^at. Si j'ai de la peine, ce sera de rendre clairement en russe ce qui est tr`es clair en francois, pour peu que l'on sache ce dernier.
Je me propose aussi de traduire Votre „Paling'en'esie“. J'ai un ami (Mr. NN. `a Moscou), que s''estime heureux, ainsi que moi, d'avoir lu et m'edit'e Vos ouvrages, et qui m'aidera dans mon agr'eable travail; et peut-^etre que dans l'instant m^eme ou j'ai l'honneur de Vous 'ecrire, il s'occupe `a traduire `un chapitre de Votre „Contemplation“ ou de Votre „Paling'en'esie“, pour en faire un pr'esent `a son ami, `a son retour dans sa patrie.
En pr'esentant au Public ma traduction, je dirai: „Je l'ai vu luim^eme“, et re lecteur m'enviera dans son coeur.
Daignez agr'eer mes remerciements de l'accueil favorable que Vous avez eu la bont'e de me faire, et le respect profond, avec leque'l je suis,
Monsieur,
Votre tr`es humble et tr`es ob'eissant serviteur N. N.».[136]
Вот ответ:
«Si je n'avois pas su, Monsieur, que vous ^etes Russe de naissance, je ne m'en serois pas dout'e `a la lecture de votre obligeante lettre. Vous maniez notre langue comme un Francois qui l'a cultiv'ee, et je ne puis trop me f'eliciter d'avoir rencontr'e un Traducteur aussi capable que vous l'^etes de rendre bien son original. Vous ne rendrez s^urement pas moins bien la „Paling'en'esie“ que la „Contemplation“, et ces deux ouvrages vous devront un honneur auquel l'Auteur sera extr^emement sensible, celui d'etre connu d'une Nation que votre patriotisme desire d''eclairer, et qui est tr`es susceptible d'instruction.