— Так вот я и спрашиваю, — повторил Джон, — чего вы на старости лет влезли в нашу братию? Нет, я не в обиду — я тут тоже уже давно не самый младший. — Да, Тэд, ещё два виски, пожалуйста. Только меня оправдывает хотя бы то, что я влип сюда ещё до войны. Мог вступить в коллегию ещё в сорок первом году, только вот Гитлер решил иначе.
— Ну, дело было так, — сознался Генри. — Я не мог вернуться на свое прежнее место. Это была нефтяная компания, и за время моего отсутствия она слилась с другой. Моя квалификация мне ничем помочь не могла — таких мест слишком мало. Вот я и сказал себе, что займусь правом, чтобы упростить себе жизнь.
— Вы так себе сказали? — Джон от удивления разлил бо́льшую часть виски, а оставшееся тут же залпом допил, чтобы не лишиться последнего.
— Ну да, — продолжал Генри. — Право мне нравится, такое спокойное занятие. И думать не надо — все есть в книгах.
— Еще два виски, — заказал Джон бармену. — Двойных.
— Нет, серьезно, — продолжал Генри, — два года я изучал медицину, и поверьте мне, никакого сравнения. Только представьте, каково бы оперировать, имея под руками, скажем, Баттвортовские «Процедуры и прецеденты». Первое — взять в правую руку скальпель номер три, второе — ухватить слепую кишку за толстый конец.
— Чин-чин! — сказал Джон.
— Что если для разнообразия теперь я поставлю вам виски?
— Вы здесь не член.
— Так пойдем туда, где не нужно быть членом.
У Рагацци на Бартон-стрит разговор зашел, не без известного сознательного подталкивания со стороны Генри, на фирму «Хорниман, Бёрли и Крейн».
Джон к тому времени уже достиг той точно ограниченной стадии подпития, в котором любая тема становится предметом развернутых излияний и обобщений, когда мысли в уме выстраиваются сами, разукрашенные цветистыми метафорами и увешанные гирляндами кристальной логики, а возвышенные ораторские обороты не знают предела, даже несмотря на проблемы с шипящими.
— «Хорниман, Бёрли и Крейн», — рассказывал Джон, — это не одна фирма, а целых четыре. Четверка фирм, такой адвокатский торговый дом с разными отделениями на любой вкус и любой карман. Для рядового, но порядочного обитателя Стритхема или Брикстона неутомимо работают днем и ночью господа Браун и Бакстер. Для финансовых и промышленных магнатов с крутыми лицами и проницательными взглядами всегда открыты двери нашего отделения в Сити, благородные сердца и изощренные мозги господ Барлесса, Брайдуэлла и Барта работают в широком диапазоне, а их ловкие пальцы никогда не простаивают: тут они подписывают договор, там — заверяют вексель, а если ничего не помогает — всегда могут заполнить время между обедом и пятичасовым чаем, быстренько организовав какую-нибудь компанию с ограниченной ответственностью. На Пикадилли золотые любимцы фортуны Осирис Расмуссен и Эммануэль Окшотт прикалывают фиалки на дрожащую грудь орды увядших разведенных дамочек и проводят остаток времени, если он вдруг появляется, на скачках и премьерах, на составление фантастических договоров об аренде квартир на Халф-Мун-стрит и на покупки в Берлингтон Аркейд.
— Еще два виски, — сказал Генри. — А чем занимаемся мы, в Линкольнс Инн?
— Это мне никогда так и не удалось толком выяснить, — признался Джон, — но знаю, что все это ужасно благопристойно. Наши главные светила тут Барк и Дебре, и мы последняя фирма в Лондоне, которая составляет обстоятельные брачные договоры и навещает наследниц в день их двадцатиоднолетия, чтобы подписать документ о прекращении опекунства и выпить рюмочку шерри урожая ещё до первой мировой войны.
— Я полагал, что аристократия сегодня большей частью на мели.
— Так и есть, — с сожалением признал Джон. — Так и есть. Потому мы и купили три других фирмы. Настоящие деньги — там, в Стритхеме.
В «Серебряной туфельке», где Боуна явно признали членом, Джон воспользовался случаем, чтобы между двумя бокалами шампанского спросить:
— Но вы же не могли думать всерьез, когда такое говорили?
— Что я не думал всерьез?
— Что у адвоката работа легкая.
— Разумеется, я это думал всерьез. Если уж искать тяжелую работу, попробуйте заняться страхованием. Я изучал это дело полтора года в Нью-Йорке.
В маленьком ночном клубе на западном конце Олд-Комптон-стрит, именовавшемся «Леттр де каше», Джон опрокинул бокал абрикосовой, попытался ещё что-то сказать, но вместо этого рухнул на стол и погрузился в глубокий сон.
Когда проснулся, электрические часы над помостом для оркестра показывали четыре часа, музыканты укладывали инструменты и расходились последние гости.
Генри Боун допил последнюю порцию и встал.
— Пора идти, — с сожалением сказал он. — Это был очень удачный вечер.
— Прекрасный, — подтвердил Джон. И тут его в спутнике нечто поразило.
— Вы совсем не устали?
— Нет, — признал Генри.
— Вы что, никогда не устаете?
— Очень редко.
— Но каким образом? — не отставал Джон. Его одолевало неудержимое желание спать, какой-то туман застилал взор и усыплял мозг.
— Понятия не имею, — честно сказал Генри. — Просто это так.
