Между тем наставала зима. Никеша знал, что приближаются выборы, и отправился к Паленову напомнить об его обещании – попросить о помещении сына в гимназию на дворянский счет. Он застал Паленова раздраженным до высочайшей степени. Никеша робко поклонился. Паленов не обращал на него внимания.
– На выборы не изволите ли собираться? – осмелился он спросить после продолжительного молчания.
– Убирайся, братец ты… Не ходи ко мне, не показывай своей рожи, которая только раздражает меня…
– Батюшка, благодетель… Простите вы меня: в чем я провинился перед вами?…
– Пошел вон, говорят тебе… – закричал на него Паленов. – Я из-за тебя, скота, сделался общим посмешищем: мне показаться никуда нельзя по твоей милости… И вздумал в самом деле принимать участие в этаких скотах… На выборы ехать… На выборы… Пошел вон… Не надоедай.
Никеша печальный вышел и стал расспрашивать дворню о причине барского гнева. Абрам Григорьевич, страдавший больше всех от этого гнева, только ругнулся вместо всякого ответа на вопрос Никеши. Аристарх Николаевич, как секретарь своего господина, знавший в чем дело, объяснил ему, что Николай Андреевич вздумал было сверзить Рыбинского, да сила не взяла, значит, комплекции своей не выдержал – и остался при одном стыде… Дворянство все за Рыбинского стало, а не за нашего. Вот и буйствует…
Никеша, совершенно обескураженный, воротился домой. Через несколько времени он опять приехал было к Паленову, но его даже и не допустили к нему, а потом он узнал, что Паленов уехал в Москву, а Рыбинский выбран губернским предводителем.
Никеша сунулся было к некоторым прежним своим благодетелям, но все его встречали бранно, укорами и насмешками, никто не хотел слушать его оправданий; о милостях и неоставлениях нечего было и говорить. Приуныл бедный Осташков. Нужда его стала сильно допекать, а на беду и Наталья Никитична все хирела с той самой поры, как ее огорчило похищение хлеба.
Никеша подумал действовать через Юлию Васильевну, чтобы она вымолила ему прощение у Рыбинского. К тому же и деток надо было проведать: надо было пристроить как-нибудь Николеньку, который, с отъездом Паленова, остался без покровителя, и за квартиру его не было плачено месяца за два. Но в городе Никешу встретило новое нежданное горе. С отъезда в губернский город Рыбинский вдруг прекратил все сношения с Кострицкой: он воспользовался этим случаем, чтобы оборвать связь, которая начала тяготить его. Как ни ухищрялась Юлия Васильевна, какие ни принимала меры, чтобы опять сблизиться с Рыбинским, ничто не удавалось. Ни письма, ни личный приезд в губернский город, ничто не помогло. С отчаянием увидела Юлия Васильевна, что она оставлена. И снова нужда поселилась в ее роскошную квартиру, и снова начались ссоры и взаимные упреки между ею и мужем. Сашенька уже становилась в тягость. Ею не только не занимались, она была в загоне, и проводила все время в девичьей с Уляшкой, обносилась, оборвалась, не смела входить к постоянно сердитой мамаше, часто даже обедала в девичьей и не раз получала тукманки от Маши. Уляшка объяснила ей, что вся эта перемена произошла от того, что пока барыня любилась с Павлом Петровичем, так всего у них было много, была она и весела, и добра; а теперь разлюбил ее Павел Петрович – и ничего у нее не стало, и сама сделалась такая невеселая да сердитая.
Юлия Васильевна не захотела и видеть Осташкова, а его позвал к себе Иван Михайлович и, пьяный, грубо объявил ему, чтобы он брал дочь назад, что он уж хотел было отослать ему ее, да кстати сам приехал, что она надоела ему и жене, и они не могут больше ее воспитывать.
Залился было Никеша слезами, упал на колени, хотел просить, но Иван Михайлович вытолкал его вон, повторивши, чтобы он увез дочь, и погрозив ему в противном случае просто вытолкнуть ее на мороз. Саша обрадовалась отцу и бросилась к нему на шею, но он сурово оттолкнул ее от себя и с грустью заметил, что Сашенька не была уже нарядная барышня, как несколько месяцев назад. Он послал дочь к Юлии Васильевне проститься, надеясь, что авось либо она сжалится над ребенком. Юлия Васильевна допустила к себе названную дочку, обняла ее, поплакала над ее головою, вспомня, что она была свидетельницею ее счастливых дней, но когда Саша тоже заплакала, велела ей уйти и собираться ехать с отцом. Осташкова видеть не согласилась, но велела Маше отдать Сашеньке все ее платья и прибавила ей еще два своих старых теплых капота.
