- Ах, ах, потише, господин Ваня, - захохотал капитан, - а то испугаются, не придут, ха-ха.. Куда же мы тогда? Куда же мы, бедненькие?! Опять в лес?! Ножки, ножки! Ух!.. Вы мне умастили, господин Ваня! Этого я вам не забуду!.
Авросимов плавно так перекатывался на тахте с боку на бок, словно погружался в теплую медленную реку, и лениво шевелил рукой, отпихивая водоросли, потом выбирался на бережок, на солнышко...
- А Милодорочка... губки у нее мягкие, теплые...
- Ух, ух, господин Ваня, не травите вы меня!
- Не оторвешься от губок-то...
- Шуры-муры, канашечка!
- Или на руки ее взял: на левой руке - спинка, а на правой - что?! А?
Мужик давешний появился в дверях, постоял, снова с дерзким удивлением оглядел разошедшихся незнакомцев и исчез.
- Однако долго нас морочат, - сказал Аркадий Иванович. - Что за дом такой? Хотя бы шампанского подали... Уж эти мне аристократы столичные!
- Нет, нет, вы послушайте, - захлебнулся наш герой в бурном потоке, - вы послушайте, как она ножкой делает, вот так..
- Господин Ваня, вы меня уморите, я уже чертей вижу. Да где же дамы, черт!
- ..Как она вас за шейку пухлой ручкой... А мы-то с вами ищем, ищем, а он - вот он, флигелек разлюбезный... А еще у Дельфинии плечики вот так опущены, небрежно так, я видел через дверь, как ее по спинке гладили...
- Ой-ой! - хохотал капитан, весь извиваясь, утирая цыганские свои глаза. Мягкая спинка? Мягкая?.. Шуры-муры!
Мужик заново просунул бороду в дверь. Борода шевелилась, как под ветром.
- Да где же дамы? - крикнул капитан.
И вновь мужик исчез.
- Вы не расстраивайтесь, - сказал Авросимов, - не надо...
Лицо у Аркадия Ивановича было грустное, словно он только что и не смеялся. И наш герой почувствовал, что что-то не так на душе, как-то отвратительно, и нет этого сладкого предвкушения любовных утех, и свет огня в камине печален.
- А сознайтесь, господин Ваня, - вдруг с ожесточением проговорил Аркадий Иванович, - история моя вас сбила с толку, вы даже симпатию к полковнику Пестелю почувствовали... Ах, уж я вижу...
- Да что вы, - сказал наш герой. - С чего это вы? Вот уж нет...
- Вы меня не укоряйте, господин Ваня, - продолжал капитан, - я бы мог моего полковника грязью полить. Тем более он - государственный преступник. Но я страшусь проявить пристрастие, вот что. Кто мне тогда верить будет? Кто? Да и как за прошлое его теперь казнить? - и посмотрел на Авросимова. - Разве он не волен был относиться к людям по душевному влечению? - и снова внимательно посмотрел. - Вот у меня к вам симпатия, господин Ваня, а ежели бы - наоборот? Разве меня за то корить следовало бы? Я, господин Ваня, очень эту науку понимаю, поверьте...
- А героизм-то ваш в чем? - выдавил наш герой со страстью, изобличающей в нем уже не прежнего юношу. - Во мне симпатии к злодею нету, нету! Но вы никак мне не раскроетесь. Я терпение потерял. Я вашего полковника вот как перед собой вижу. Я его не жалею, а хочу ваше участие в том понять...
- Господин полковник Пестель не может не вызывать симпатии, - уныло сказал капитан. - Люди, сильные своей страстью, даже губительной, всех нас весьма беспокоят и притягивают. И вы этого не стыдитесь, господин Ваня. Да вам бы не этим себя мучить, а найти себе предмет по душе и с ним в обнимочку - к матушке вашей, в деревню...
Словно в чудесной сказке, источаемой жалостливыми цыганскими глазами капитана, белые руки Милодоры обвились вкруг шеи нашего героя, вызвав в нем бурю всяческих горячих чувств. "Матушка, - крикнул он в душе своей, благословите! Освободите вы меня от муки... С нею, с нею одной, с Милодорочкой милой, хочу в любви коротать свой век. А господин полковник пусть получает по заслугам, что посеял, как он того добивался... А мне-то что?.." Так он призывал, переполненный любовью и отчаянием, ибо в его мощном теле, как видно, таилась душа ранимая и еще не успевшая возмужать.
Вдруг он почувствовал некоторую перемену в обстановке, и ему даже показалось, что в зале появились люди, тихие, как тени, и, погружаясь в медленный поток, он слышал далекий и знакомый голос Аркадия Ивановича: "... серая фигура Савенки кинулась в тень забора. Я не из робкого десятка, господа, но сердце мое дрогнуло, однако я справился с первым смущением и продолжал свой путь, положив про себя проучить дерзкого холопа..." Тут раздался тихий смех и кто-то будто бы произнес: "Вы говорите, словно читаете..." И снова голос Аркадия Ивановича: "...и вот едва отдрожали последние листочки на кустах, потревоженных мною, как долговязая фигура проклятого пса вынырнула из-за поворота..." Медленный ленивый поток накрыл нашего героя с головой, и знакомый голос перестал звучать...
