- Ах, не знаю, господин Ваня, - вздохнул капитан. - Кто за что, по пустякам все, то будто поглядел не так, то словно должен что... Вот нынче, к примеру, в Павловских казармах, вы только вообразите, я уж о прежних случаях не говорю, нет, а вот нынче в Павловских казармах, свеженькое еще: собираются деньги по кругу, ну, знаете, для подарка дочери генерала к свадьбе. Спрашиваю: "Кому деньги сдавать?" Норовлю самым первым, чтобы не подумали чего: мол, армейский нищенка, черная кость... Нет уж, увольте, господа... "Какие деньги?" - удивляется Штуб, этот прапорчишка, проклятый немец, бисова сука. "Да на подарок генеральской дочери", - говорю я, а сам трясусь в лихорадке, господин Ваня. "Ах, на подарок? - говорит он. - А деньги-то ваши? Кровные? Не ворованные?" Это опять, господин Ваня, презренный намек на ту историю, помните? Ну с казенными суммами... Я же не могу с ним стреляться, черт! Я же только определен! По высшему соизволению! Или лицом я не вышел?.. Ну хорошо. Тут к вечеру, вообразите, квартирмейстер этот, Чичагов, спрашивает меня с расположением: "Как вы, господин штабс-капитан, о полковнике вашем о бывшем думаете? Жалеете его?" - "Жалею, - говорю я. - Я любил его и люблю, и боль разрывает мою душу..." - "Вот как? - усмехается он. - Любите государственного преступника, и боль разрывает вам душу?.." Представляете? Ставит меня в такое положение перед десятью парами нахальных глаз! Он, подлая лиса, сам небось по Галерной маршировал, я знаю, и хватал и вязал тогда в декабре!.. Тут я, господин Ваня, натурально, смешался, потому что не могу понять: с добром он или напротив... "То есть как это я люблю?" - спрашиваю. Вижу улыбки на лицах. "Это я вас спрашиваю, - говорит он, - вы любите государственного преступника?" - "Нет, - говорю я, - не люблю". - "Как же это вы его не любите? То любили, а теперь не любите, - говорит он усмехаясь. - Какой вы, однако, непостоянный..." И уходит прочь, и все они уходят с ним. Хоть бы один мне сочувствие выразил. В полночь еду в один дом. Хочу развеяться маленько. Еще карты по рукам не пошли, а уже слышу: "Вы передергиваете!.." Помилуйте, какое тут может быть передергивание, когда карты еще по рукам не пошли?.. Тут всей колодой мне по щеке...
"Стреляться!" - кричу я, потому что сил моих уже больше терпеть не осталось. "С вами стреляться невозможно, - говорят они, - потому что вы на руку не чисты..." Вы разве меня не знаете, господин Ваня? Вы же меня вот как знаете... Я плакал перед генералом. "Ваше превосходительство, это же невыносимо!" - "Голубчик, - сказал он мне, - вы новенький, это со всеми так..." - "Ваше превосходительство, а может, неродовитость моя тому причина? Да, пусть я не знатен, разве я государю не честно служу?.." - "Что вы, Господь с вами, - сказал он. - Какой предрассудок!" Вот вам и предрассудок.
- Вы же сами в гвардию мечтали, - сказал наш герой, вдруг пожалев капитана. - Нет, вам надобно стреляться, стреляться...
Тут он вспомнил собственную свою обиду, и лицо ротмистра Слепцова возникло перед ним.
- А у пистолета вашего курок свернут, - сказал он Аркадию Ивановичу.
- Да это не беда, - ответил капитан равнодушно, не удивляясь, - он и со свернутым курком стреляет, я знаю...
- Да неужто вы всем так не угодили? - спросил Авросимов. - Вот ведь и полковник ото всех терпит - и от врагов своих, и от друзей...
И тут перед Авросимовым промелькнуло одно давнее воспоминание, как летом в деревне благословенной наблюдал он совершенно нелепую картину, говорящую о многих неизведанных тайнах природы. Брали курицу, клали ее на спину, прижимая к полу, и проводили мелом вокруг несчастной птицы, а затем отпускали ее. Она вскакивала, дурочка такая, пуча глаза, ноги ее выписывали кренделя, будто она с ночи до утра гуляла в трактире у заставы. Так ковыляла она среди изображенного круга, а выйти из него не смела. Отчего такое? Кто же это шепнул ей, что она не смеет? Все вокруг надрывались смехом, глядючи на хмельную тварь, а кто-то вдруг возьми да и крикни:
- Да вы сами в кругу, черти лопоухие!
Может быть, и в кругу, милостивый государь, но ужель возможно сие понять тому, кто сам из круга не вырвался? Нет, невозможно. Вот, вообразите, провели вокруг нас линию, означающую, к примеру, что без казенной палаты жить, мол, нельзя, и мы с тем понятием существуем, и ежели и мелькнет сомнение, так сразу же его гоним прочь: да неужто все дураки, а я один - умник? Такого быть не может. Нужна казенная палата... Вот ведь беда какая. О казенной палате - это я к примеру, а не потому, что я против. Пусть она себе процветает, Бог с нею. Но история жизни учит, что лишь немногим из нас удается вырваться за сию линию, проведенную вокруг, и лишь они-то и могут понять, что сие - просто линия, а не Божье установление... Да, лишь немногие...
"Что же я спросить его позабыл, - подумал наш герой о полковнике с тоскою, - что же не спросил, как это он-то смог? Не боязно теперь расплачиваться? А не придется ли в круг тот вернуться?"
