Авросимов кинулся к ближайшему фонарю и раскрыл ладонь. Маленький красный бесенок с черными рожками стоял подбоченясь и глядел на него голубыми пронзительными глазами. Затем он вытянул вперед свою красную ручку и сказал, обращаясь неведомо к кому:
- Господа, не сочтите меня чрезмерно привередливым, но этакого подвоха от их сиятельства я никак не ждал-с...
Наш герой в ужасе тряхнул ладонь, сгреб снегу и потер руки. Наваждение исчезло.
Впрочем, и это бы ничего, но дома Ерофеич поведал, что в его, Авросимова, отсутствие наведывалась дама, барина спрашивала, ожидать отказалась, назвалась непонятно.
- Какая еще дама? - простонал Авросимов, валясь в чем был на кровать.
- Знатная, - сказал Ерофеич. - Два жеребца на месте не стоят.
Но образ прекрасной незнакомки померк в сознании Авросимова под тяжестью иных событий, померк, наподобие сумеречного Петербурга. Вертя на подушке голову, он пытался унять дрожь в челюстях и причитал:
- Цареубийца проклятый, сатана! Каторга по тебе плачет! Беда какая... Зачем, зачем это мне, господи!..
Ерофеич, видя, как дитя страдает, кинулся в кухню стремглав.
А наш герой был, что называется, при последнем издыхании от страха и сумбура в голове, но, на его счастье, Ерофеич внес в комнату и поставил на стол дымящуюся тарелку щей с бараниной, и сытный аромат заставил Авросимова вздрогнуть и открыть глаза, ибо хотя и был он натурой чувствительной и по тем временам тонкой, однако молодость и здоровье делали свое дело, а пустой желудок отказывался ждать.
Кое-как переодевшись с помощью Ерофеича, Авросимов уселся к столу, испытывая естественное нетерпение, а тут еще, как сквозь туман, различил пузатую рюмку с крепкой домашней наливкой и, заткнув за воротник салфетку, опрокинул наливку одним махом.
- Может, огурчиков солененьких? - спросил Ерофеич.
- Давай, давай, - сказал наш герой, обжигаясь щами.
Ел он торопливо, но пища пока не производила своего благотворного влияния, и Авросимов не ощущал приятной расслабленности в теле, а, напротив, с каким-то ожесточением представлял себя рядом с военным министром, и как он, Авросимов, стоит, вытянув руки по швам, и как говорит жалкие слова, вместо того чтобы толково все разъяснить о себе и свое мнение относительно графского любопытства; то вдруг круглое лицо Пестеля, бледное и напряженное, появлялось перед ним, словно из пара, вьющегося над щами, и Авросимов пытался увязать его злодейство с тем, что граф Татищев понимает об этом.
И ведь как не помянуть матушку добрым словом, хотя, с другой стороны, все надо пройти самому и все понять. Вот, к примеру, надо, собравшись с мыслями, определить, как Пестель на злодейство решился.
- Ерофеич, - сказал Авросимов, - в крепостных ходить тяжело небось?
- А что это вы, батюшка, щи-то оставили? - спросил Ерофеич, пряча глаза, как будто и не его спрашивали.
- В крепостных тяжело, да ведь сие от Бога, - продолжал наш герой, откинувшись на стуле. - Или государь сам не знает, чего да как? - Тут Авросимову почудилась на лице старика улыбка... - А может, это козни все? сказал он неуверенно.
- Щи-то остынут, - мягко сказал старик.
Лицо его было гладко и сурово, и уж не то что улыбки, а и малейшего просветления не было заметно. Авросимов заработал ложкой, доел щи, отставил тарелку и спросил:
- Или вот скажи мне, как бы тебе, к примеру, если бы вольную тебе? Что бы ты тогда?..
- Я, батюшка, господину своему рад послужить, - выдавил Ерофеич, не понимая направления беседы.
- Это похвально, сударь мой, - сказал Авросимов, доброжелательно улыбаясь. - А если тебе злодей вольную посулит - не произведет ли на тебя это симпатии? - и наш герой засмеялся, видя смятение в душе Ерофеича. - Он ведь многих умников соблазнил, не тебе чета. А? Каков он тебе?
- Я его сроду не видывал, - пробубнил Ерофеич.
- Не видывал? - рассердился Авросимов. - А небось встреться он с тобой месяц назад да посули он тебе рай земной, так ты бы за ним пошел с радостью. А?.. И меня бы - вилами...
- Нет, не пошел бы, - мигая и тайно мучаясь, сказал Ерофеич. - Вот я вам кашки сейчас... - и он кинулся на кухню, переступая ватными ногами.
"Кашки... - подумал наш герой осовело. - А каково ему-то там, злодею этому? Вот я сейчас поем, оденусь в лучшее и пойду... Кликну ваньку, съезжу на Невский, пойду до Фонтанной до самой пройдусь, к дяде, Артамону Михайловичу, зайду, спрошу его обо всем... А этому-то каково? Он хлебушка пожевал, водою запил и на досточки улегся... Ах, да зачем же он все это затеял?! Чего ему нехорошо было? Или не виноват он? Да нет, соумышленники на него указывают почем зря..."
