Тут в разговор вступил толстячок. Сам не ведая почему, он назвал Архимиро проконсулом, и так как в эту минуту падре Медиавилья разразился своим обычным гулким смехом, а генерал-астматик заперхал, то доморощенный острослов принял это на свой счет и навек остался при убеждений, что назвать кого-нибудь проконсулом было верхом тончайшего остроумия.
— Предатели! — Тук, тук, тук… — Создать конфликт, поссорить родину с иностранцами ради того, чтобы спасти тирана — убийцу беззащитного парламента. Предводителя шайки бандитов!
Генералу Гавидиа не понравился намек консерваторов, и, прервав свой астматический смешок, он засвистел, как кузнечные мехи, и протестующе сказал:
— Так не пойдет, дон Сантьяго! Никаких намеков! Мне уже надоело выслушивать ваши глупости, и будьте любезны назначить любой день, когда вы мне за них ответите.
Так распалось это гармоничное патриотическое единство, созданное на зыбкой почве всеобщей сумятицы.
Но взаимная нетерпимость процветала не только в доме преподобного священника. Подобные разногласия происходили и во многих других местах.
— Какой там плащ милосердия и прочая ерунда! — кричал на следующий вечер дон Фелисиано, сердце его горело неугасимым огнем, распаляя его желтую кожу. — Нечего сказать, хорошо мы будем выглядеть, если позволим всем этим ворам и бандитам безнаказанно ходить у нас под носом, прикрывшись плащом милосердия, который собирается дать им этот проходимец Фермин Торо. И все лишь из желания покрасоваться.
— А ведь верно, дон Фелисиано, вы бы набросили на них скорее плащ Несса,[43] — подал реплику Сесилио-старший.
Желтушный деятель подскочил к лиценциату и уставился на него инквизиторским оком. Сесилио-старший спокойно пояснил:
— Я имею в виду плащ, который погубил Геракла.
Выслушав объяснение, ярый консерватор выкрикнул:
— Вот именно!
Тут раздался стук костыля дона Сантьяго Фонтеса: «Тук, тук, тук».
— Что ты сказал о доне Фермине Торо? Я запрещаю тебе так отзываться о нем в моем присутствии.
— А кто ты такой, что позволяешь себе разговаривать со мной в таком тоне?
— Я — цивилист![44]
— А я — паэсист![45]
И пока ярые консерваторы наскакивали друг на друга, падре Медиавилья, дон Архимиро и генерал заговорщически переглядывались между собой и ехидно посмеивались. Но когда страсти разбушевавшихся противников накалились до предела, флегматик генерал принялся увещевать друзей:
— Спокойствие, сеньоры, спокойствие! Что подумают соседи?
— Не тревожьтесь, генерал, — отвечал ему лиценциат. — Это всего лишь оброненные зерна. Подлинные зерна сеет целыми пригоршнями Великий Сеятель там, в Валенсии[46].
— Где, как теперь говорят, собран самый цвет венесуэльской мысли, — сардонически заметил бравый вояка.
— Вместе с чертополохом.
— А мне говорили, что только один цвет. А вы как думаете, сеньор лиценциат? — И тут же добавил: — Так вы полагаете, что наше собрание друзей-единомышленников — это как бы маленький конвент?
— Совершенно справедливо. И вы, либералы, млеете от счастья как здесь, так и в Валенсии. Пока там друзья Монагаса учиняют заговор против правительства, которое до сих пор зовется правительством мартовского переворота, консерваторы-паэсисты помогают оппозиции, заигрывая с либералами, которые используют имя генерала Паэса только для того, чтобы всех перессорить.
— Истинно так. Там тоже наверняка не смогут прийти к соглашению друзья родины.
— И вы, как говорится, заинтересованные в этом деле, наловите в мутной воде немало рыбы.
— Оставьте ваши шуточки, сеньор лиценциат. Мы, либералы, — друзья народа.
Услышав столь решительное уверение, Сесилио-старший не преминул спросить:
— А скажите, генерал, и, ради бога, простите за любопытство, что вы понимаете под словом «либерализм»?
— Ну… как это вам сказать? Ну, либерал — это человек с душой нараспашку, в противоположность олигарху, — ты к нему с открытым сердцем, а он к тебе с камнем за пазухой. Мы, либералы, хотим, чтобы…
— А ну-ка, а ну-ка! — вскричал дон Фелисиано. — Что же такое вы хотите? Нельзя ли это всем услышать?
— В… Вв… власть!
— Только-то?
— И еще то, ч… что ббб… благодаря ей потечет в карманы.
— Это же настоящий цинизм, дон Архимиро. — Тук, тук, тук!..
— Это просто от… откровенность, дон Сантьяго. Вы… вы тоже ж… ж… жаждете власти, или п… пп… поддержки властей, чтобы б… бб… беспрепятственно эксплуатировать негров в асьендах и совершать, как вы это называете, благородные сделки, а попросту говоря, давать деньги взаймы из двадцати процентов… Но на сей раз власть будет в наших руках…
— Если только господь не воспротивится этому! — Тук, тук, тук. — Но он обязательно воспротивится!
— Нет, не воспротивится, — возразил лиценциат Сеспедес. — Господь бог был строгим только в самом начале, С тех пор он стал очень покладистым.
— Ну вот снова глаголет еретик! — перебил лиценциата падре Медиавилья.
— То не мои слова, падре, а философа Сенеки.
— Я где-то слышал это имя, — кажется, это учитель, не так ли? — пробормотал генерал Гавидиа.
Дон Архимиро, спасая честь либеральной партии, перебил генерала:
— Нет, нет, Друг мой, это совсем не тот человек, совсем другой!
