Прошел еще час. Родька из кожи лез, стараясь как-то развлечь Клавку и Петьку. Он показывал им разные нехитрые фокусы, обещал насмешить до упаду, рассказывая совсем несмешные истории, сам в то же время чутко прислушиваясь: не заскрипит ли входная дверь, не раздадутся ли в прихожей шаги отца? Но все ожидания его были напрасны.
— Хватит, Родька, перестань! — сказала вдруг Клавка, поднимаясь со стула. — Прощайте, мальчишки, я домой пошла.
— Вместе пойдем, мне тоже пора, — сказал Петька.
— Ну, куда вы? — растерянно пробормотал Родька. — Ну подождем еще полчасика… Или давайте без отца садиться за стол. Он ведь теперь вот-вот явится.
— Нет, — решительно сказала Клавка. — Я пошла. Когда придет дядя Вася, поздравь его. Не забудешь?
Она попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Вслед за ней к двери направился и Петька. Всегда прямой и открытый он не стал ни улыбаться, ни говорить Родьке в утешение какие-то жалкие слова, а просто протянул ему ребром руку, разглядывая ободранные носки своих ботинок.
Отец явился домой в начале двенадцатого. Он как-то нетвердо переступил порог и, глядя осоловелыми глазами на Родьку, прибежавшего в прихожую на шум, сказал, заикаясь и растягивая слова:
— Ва-асилий Коротеев. Собственными ногами… на полном газу.
Родька никогда не видел отца пьяным. Он глядел в родное и в то же время чужое лицо, расплывавшееся в добродушно-блаженной улыбке, и по спине у него почему-то пробегали мурашки.
— На полном газу! — повторил отец и шагнул навстречу сыну, но запутался ногами в дорожке и чуть не упал.
Родька бросился к отцу, обнял его и повел — такого большого и такого беспомощного. Он посадил отца на сундук, стоявший тут же в прихожей, присел на корточки и стал снимать с него сапоги, стараясь не глядеть в лицо.
— Ты, Родя, того… не жури отца, — заговорил снова Василий Родионович, опираясь руками о крышку сундука. — Это меня жена управляющего угостила… У них нынче гостей полон дом. Привез дочку с купанья, а домработница кричит: «Зайди-ка, Вася, на кухню, хозяйка просит. Захожу, значит, на кухню, а домработница стакан водки под нос: «Пей, говорит, хозяйка угощает, она у нас добрая!» Я отказываюсь, а она свое.
— Папа, пойдем в комнату, тебе спать надо, — сказал Родька, пытаясь приподнять отца за плечи.
Не слушая сына, Василий Родионович прижался лицом к его груди и всхлипнул:
— Эх, Родька, и так мне что-то нехорошо стало… так муторно на душе… Поставил машину в гараж, зашел в закусочную и еще стакан тяпнул.
Родьке так и не удалось отвести отца в комнату. Он уложил его на сундуке, поставив под ноги два стула, и потерянно поплелся к себе на веранду.
При виде праздничного стола, ярко освещенного стосвечовой электрической лампочкой, за которым так никто и не посидел, не повеселился (отец даже и не заметил его), Родька на миг задержался на пороге, потом быстро потушил свет и, ощупью добравшись до кровати, повалился на нее ничком.
Родька любил бывать на буровой мастера Антона Максимыча — отца Клавки.
Буровая вышка стояла в глубине узкого ущелья — Зольного оврага, и на фоне высоких гор, облепленных соснами, словно свечами в золоченой фольге, издали казалась маленькой, неприметной. Но стоило подойти к вышке вплотную — к этой замысловатой ажурной конструкции из стали и железа, легко взмывавшей к синеющему небу, — стоило посмотреть на ее макушку, и фуражка валилась с головы!
В дождливую и пасмурную погоду тяжелые тучи закрывали вершину вышки. А однажды в погожий денек Родька видел, как сизое с белой подбивкой облачко, проплывая над оврагом, вдруг словно бы зацепилось за остроконечную макушку буровой вышки и долго и беспомощно висело на одном месте, пока с гор не подул ветерок и не погнал его дальше за Волгу.
Как-то Антон Максимыч разрешил Родьке и Клавке подняться по легким маршевым лестницам, опоясывающим вышку с наружной стороны, на самый ее верх — на «голубятню». Здесь находился крон-блок с многочисленными стальными тросами — приспособление, необходимое для спуска в скважину и подъема из нее бурильных труб.
Стоя на крохотной площадке, Родька посмотрел вниз, и у него перехватило дыхание и закружилась голова. Котельная, насосный сарай, глиномешалки — все службы, окружающие буровую, казались отсюда не больше небрежно разбросанных спичечных коробков. А люди были похожи на горошины, катавшиеся взад-вперед по земле. Оказывается, это не шуточка — сорок один метр (такая была высота вышки).
Этим летом Родька ездил на буровую чаще, чем всегда, — раза два в неделю. Комсомольцы школы взяли шефство над буровыми нефтепромысла, и Родьку вместе с Петькой и Клавкой закрепили за бригадой Антона Максимыча.
Они возили для бурильщиков свежие газеты и журналы, оформляли «боевые листки», составляли диаграммы проходки скважин, наводили чистоту и порядок в культбудке — маленьком, как скворечник, домике, где рабочие отдыхали в свободные часы, а мастер зачастую даже и ночевал на железной солдатской койке, стоявшей за тонкой фанерной перегородкой.
