Я рассердилась. С паном Собеславом мне счастья не было: сколько раз он ни ставил на то же самое, что я, столько я и проигрывала. Абсолютно неукоснительно. Я, понимаете ли, настроилась на последовательность три-пять, Гамбия с Нубией, но уже видно было, что могу ее в урну выбросить. Ничего другого я уже не в состоянии была выдумать, поэтому, поскольку уж спустилась вниз, поставила с Нубией остальных лошадей, которых не тронул пан Собеслав. Смысла в этом не было абсолютно ни на грош, потому что после Нубии самой лучшей лошадью была Гамбия, и на ней сейчас ехал ученик Поточек, который рвался на повышение: семь побед у него уже было, не хватало еще трех. Поточек вклинится в мою последовательность, а я погорю на этом, как швед под Полтавой… Я опомнилась, поставила с Нубией на всех остальных лошадей и вернулась наверх.
– Для Марии ты тоже поставил? – спросила я Метю.
– С первого заезда и со второго, потому что я знал, что она опоздает. С третьего уже нет, я ее уговаривал, а она отказалась.
Я повернулась к Монике.
– Теперь вы мне можете сказать, что стряслось, у нас есть минутка до старта.
– Что стряс… А-а-а! Ну да, конечно. Моя тетка обзванивала всех знакомых и всем рассказывала про этот блокнот Завейчика, потому что очень расстроилась. Вчера вечером и даже сегодня утром еще звонила. И ей тоже звонили всякие разные… Потом она пошла к обедне в костел, а я осталась дома, и пришел один знакомый. Он был страшно расстроен, спрашивал насчет этого блокнота и не хотел верить, когда я сказала, что полиция еще вчера его забрала. Он все повторял, что у него с Завейчиком были разные общие дела и в том блокноте записаны адреса и телефоны, которые ему страшно нужны. Он обязательно хотел до этого блокнота добраться. Когда он пришел, то не представился, потому что в лицо я его знаю, да и он меня, наверное, тоже знает, но потом назвал свою фамилию. Он с большим таким нажимом повторил несколько раз, что зовут его Кароль Бальцерский и что он очень просит, чтобы тетка ему сообщила, когда же он сможет получить этот блокнот в свое распоряжение. Я ведь ему сказала, что блокнот потом должны отдать тетке. Так вот, дело все в том, что фамилия его совсем не Бальцерский, я в этом уверена. Тетка, когда вернулась, подтвердила, что никакого Бальцерского не знает, зато ей звонили двое знакомых, Подвальский и Ерчик, оба они были связаны с Завейчиком какими-то деловыми интересами, выглядят они похоже, прийти мог любой из них. Не знаю, важно ли то, что он представился как Бальцерский. И вообще я не знаю, что надо делать.
Я сосредоточенно слушала, потому что одна из фамилий показалась мне знакомой. Подвальский, я ведь уже слышала такую фамилию, Господи, где это могло быть… Минутку, его должны звать Эугениуш…
– Эугениуш? – спросила я.
– Что – Эугениуш?
– Этот ваш Подвальский. Его, случайно, зовут не Эугениуш?
– Не знаю. Минутку… Да, Геня Подвальский… такое сочетание имени и фамилии у меня в памяти отложилось. А что?
– Но вы не уверены, что это приходил Подвальский?
– С тем же успехом это мог бы быть и Ерчик. Или еще кто-нибудь. Но погодите, это еще не все. Я даже сомневаюсь, стоит ли рассказывать… Вы надо мной смеяться не будете? То есть я не это хотела сказать, смейтесь на здоровье, если хотите, только не принимайте меня за кретинку, мне бы очень этого не хотелось. К тому же за истеричку.
– Я еще не слышала про кретинок-истеричек, которые занимались бы лошадьми. Лошади требуют спокойствия, они сами истеричны. Так что на этот счет можете быть спокойны, что бы вы там ни сказали.
– Тогда я вам расскажу. Так вот, в какой-то момент мне показалось, что он хочет меня убить.
– Ты что, оглохла, что ли? Дашь ты мне в конце концов открывалку или я сама могу ее взять?! – возопила Мария, близкая к тому, чтобы треснуть меня по башке бутылкой пива.
Я даже и не заметила, как она пришла, и не убрала свои пакеты с ее кресла. Я сунула руку в сумочку и вытащила косметичку.
– На, все здесь, возьми. И выброси куда хочешь. Расскажите подробнее, – попросила я Монику. – Может быть, вам вовсе не показалось.
