Старик со старухой опять встали и, топчась от возбуждения на месте, старались мне что-то советовать. Но я думал о своём. Вернее, даже не думал. Я смотрел в глаза зверушке, в глаза, которых почти не было видно, как смотрят в глаза смерти. И горло моё то и дело сдавливали болезненные спазмы.
Вдруг зверушка стронулась с места и, подволакивая задние лапы, проползла те полметра, которые отделяли её от предложенной приманки. Она подползла и клюнула. Я глазам своим не верил – она ела! Значит она ещё не собирается умирать? Может быть, этот идиот её просто не кормил? Надо будет ему более пристально в глаза посмотреть.
Оценив мои успехи, старик со старушкой восхищенно запричитали.
– Как хорошо ест, – сказала бабка.
– Он ещё поправится, – сказал дед.
– Вот так выясняется, что полудохлые хонорики едят фаршированные яйца, – резюмировал я.
Свинья
Мы встретились с этим человеком, когда я лежал в больнице. Не помню точно, с чем у меня тогда были нелады – с сердцем или с печенью. Однако, немаловажным является то обстоятельство, что способ, каковым я в то время зарабатывал на жизнь, связывал меня с неким ведомством, которому и принадлежала больница.
До той поры, как я впервые попал туда, больницы мне очень не нравились. Но теперь, спустя полтора десятка лет, я сожалею о том, что покинув свою последнюю государственную службу, не могу уже запросто оказаться в столь приглянувшихся мне стенах. Ей-богу, я бы лёг туда на месяцок просто так, не имея никакой хвори и даже никакой потребности отлынивать от работы.
В больницах вообще нет нечего страшного. Страшно только со стороны. А когда присидишься внутри, принюхаешься, приглядишься ко всему антуражу – век бы жить! Это заявление выглядит парадоксальным, т.к. большинство людей связывает лечебные учреждения в душах своих лишь с болезнями и приближающейся смертью. Но именно осознав, что смерть неподалёку, по-настоящему ощутив её ледяное дыхание на своём затылке, начинаешь понимать радость жизни. В больничном покое и уединении жизнь становится неописуемо прекрасной. Если можешь есть – ешь, это твоё счастье. Если можешь ходить – ходи, радуйся тому, что у тебя есть ноги – убегай в самоволки, пляши, если удастся попасть не дискотеку. Если твоё сердце ещё бьётся – живи, дыши, люби…
Даже на смертном одре, которым так часто становится обычная койка, превозмогая ужасные боли, веселись от сознания того, что тебя не забыли, если хоть кто-то навестил тебя и сидит рядом, держа твою холодеющую руку.
Но если и никто не пришёл, к тебе рано или поздно подойдёт сестра или врач, пусть хотя бы только для того, чтобы закрыть тебе глаза. Ты не останешься один. В больнице ты никогда не останешься один, хотя и чувствуешь себя совершенно свободным, никому ничего не должным кроме анализов.
Умирающий человек наиболее свободен. Кое-кто наверное чувствует в эти дни как у него из спины потихоньку вырастают крылья. Но мало кто об этом рассказывает – во-первых, потому что гораздо выгоднее, когда тебе сострадают, нежели когда тебе завидуют. Во-вторых, просто больно и нет никакого желания тратить последние силы на бесполезную болтовню.
Человек терпит весь свой ужас и всё своё блаженство наедине с собой. И когда он уходит, он уносит это неведомо куда от нашего взора.
Между старым основательным корпусом больницы и более навой и легкомысленной поликлиникой, в виде параллелепипеда из стекла и бетона, была установлена подземная связь.
Из подвала больницы можно было попасть в подвал поликлиники и наоборот. Однажды, когда я был ещё совсем юным, врачи хотели меня доставить на каталке от регистратуры прямо в больничную палату. Паче чаяния, тогда я выжил. И всё описанное далее случилось хоть и в тех же декорациях, но гораздо позже.
По-видимому, уже на другой день после очередной госпитализации, я пошёл поразмять ноги и, поскольку погода была плохой или, может быть, только потому, что уличную одежду мне ещё не подвезли, решил ограничиться досмотром давно известных мне подземелий.
