За вокзалом не было никаких путей. Вообще не было ничего, что можно было бы назвать Москвой, когда-то шумевшим и испускающим здесь зловония большим городом. Там был какой-то лес, вернее даже не лес, а гарь. Именно лесная гарь. Чёрное пространство, посыпанное серебристым пеплом, с кое-где торчащими из него обгорелыми пнями. И пахло здесь гарью, вот теперь я совершенно точно это ощутил. Я пытался смотреть по сторонам в поисках хоть каких-нибудь стен и теней. Ничего не было. До самого горизонта – прямо, влево и вправо – выгоревшая, мокрая лесная равнина. Дождь ненадолго перестал, и над этой пустыней голубели холодные звёзды, и луна, почти полная луна – поэтому было светло, а не от фонарей.
Я оглянулся. Вокзал стоял. Одиноко – как берёзка в поле. Невольно вспомнилась эта садистская народная песенка. Значит у меня ещё есть пути к отступлению? Ещё можно войти в эти ворота, чтобы очутиться в нормальном мире?
Помнится, на фасаде этого чуда архитектуры чуть ли ни врубелевские изразцы. Этакие анемичные бледно-розовые земляничины, порождения декаданса. А крыша – как сладкий пряник, позеленевший от времени. Мне тоже снилась такая огромная земляника, она всегда оказывалась водянистой и несладкой. А подобные крыши всегда во сне очень опасны, но тем более соблазнительны – зачем-то же надо на них лезть…
В горле першило от остатков дыма. Всё сгорело. Неужели? Это обескураживало. Попробую вернуться домой. Мне бы вот только войти в этот вокзал и выйти оттуда. И тут я засмеялся, потому что когда-то, исследуя на досуге именно этот вокзал, на одних и тех же дверях его с двух разных сторон обнаружил солидные надписи «Нет входа» и «Нет выхода». Но люди всё же входили и выходили. Авось и я пройду. Во всём космосе остались только вокзал и я. И вот, мы медленно идём на стыковку.
Три
Под самый Новый Год у нас умерла мама. В этот день мы не учились. Тётка позвонила из больницы часов в 11 утра и сказала. Мы только что встали – отсыпались после полугодия.
В общем-то мы ждали, что мама умрёт, но это всё равно произошло неожиданно. Она болела давно, ей становилось то лучше, то хуже. И не то чтобы мы хотели, чтобы это продолжалось вечно, но… Болезнь и смерть всё-таки две разные вещи.
Когда я услышала, то не знала, что сказать. Слова застряли в горле. Во рту сразу сделалось горько и сухо.
– Мне приезжать? – выдавила я из себя.
Тётка вздохнула и помолчала.
– Да нет, я думаю, сегодня не надо, – извлекла она. – как там маленькая?
Маленькой она называла мою сестру, которая всего-то на четыре года была моложе меня. Я посмотрела не неё, она спокойно сидела в кресле, в углу, и что-то делала со своей маленькой, видавшей виды игрушкой, с медвежонком молочно-кофейного цвета .
– Нормально, – ответила я.
– Сидите дома. Похороны всё равно будут не раньше, чем завтра. А, скорее всего, после Нового Года.
– А где она?
– Кто? А, в морге.
Мне хотелось ещё о чём-то спросить, но я никак не могла понять или вспомнить о чём. Слово
– Ты чего? – спросила тётка встревожено.
– А? – опомнилась я и провела ладонью по лицу сверху вниз. Ладонь была холодной и влажной – словно не моя.
– Вы там смотрите. Держитесь, – сказала тётка. – Я может к вам приеду. Сегодня наверно не успею. А то вы к нам приезжайте. На Новый Год-то… Хотя эти похороны… В общем, надо обдумать. Завтра я позвоню. Или нет, сегодня, вечером. Если что, завтра звоните. Пока.
– Пока.
Мы повесили трубки. Сначала она. Потом я.
– Мама умерла, – сказала я сестре.
– Я поняла, – сказала она. И мне почему-то захотелось ударить её по лицу.
– От рака? – спросила сестра.
– Откуда ты знаешь? – спросила я.
– Но она же болела раком.
– Ну и что?
– Ну вот, от рака и умерла.
– Прекрати.
– Что?
– Ты не понимаешь?
Сестра отрицательно помотала головой.
– Хочешь есть? – спросила я.
Я пошла на кухню что-нибудь приготовить. В холодильнике было почти пусто, и денег оставалось очень мало. «Господи, как же мы будем встречать Новый Год?» – задала я себе вопрос почти вслух и поймала себе на том, что говорю, как мама. Что ж, кому теперь, как не мне, придётся теперь играть эту роль?
Сестра вдруг притопала из комнаты. Не успела я даже поставить жариться яичницу.
– Мама, правда, умерла? – спросила она.
– Почему ты босая?
Она посмотрела на свои голые ступни и не нашла в них ничего предосудительного.
– Ну и что? – сказала она. – Мама, правда, умерла?
– А ты не веришь?
– Тётя позвонила и сказала, да?
– Да, – я разбила одно за другим три куриных яйца и вылила их содержимое на сковородку.
Сестра ждала.
– Ты простудишься, – сказала я.
– А когда похороны? – спросила она.
– Не знаю, – честно ответила я.
