— Да, — сказал Виталий Сергеевич, — я говорил — вы не одиноки. Вот есть такой художник Расторгуев. Мастак! Уж если нарисует мопса — на нем все шерстинки можно пересчитать. И процветает! Лауреат, даже, кажется, академик… Да что одиночки! В худфонде есть — она так и называется! — скульптурная фабрика… Вы понимаете? Фабрика, где штампуются скульптуры. Как пуговицы… Вы посмотрите вдоль дорог — то бетонный олень торчит, то медведь, то медведь, то олень… Их же тысячные стада уже у дорог…
— Эт точно, — сказал дед. — На нашем участке нет, а на других участках имеются.
— А в парках, садах? Серийные пионерчики с горнами, гигантские бабы с веслами, которых белят два раза в год. Вы их найдете и во Владивостоке, и в Шепетовке, в Архангельске и в Ялте… Это же пропаганда пошлости!
— Чем ты возмущаешься, Виталий? — спросила Юливанна, появляясь из-за кустов. — Я забыла очки… О, выпиваете, и без меня? Бессовестные!.. — Она посмотрела на стол. — Фу, Виталий! И не стыдно? Как в забегаловке… Если уж пьете, то, по крайней мере, надо закусывать.
На столе тотчас появились тарелочки, хлеб, консервы.
— И мне, — сказала Юливанна, подставляя стаканчик.
— Ты снова жертвуешь собой, чтобы мне меньше досталось? — усмехнулся Виталий Сергеевич.
— Отнюдь. Просто хочу упиться, напиться, словом, по-мужски повеселиться… Так о чем ты шумел?
— Об искусстве. Но, кажется, не в том регистре…
— Похоже, — сказала Юливанна, — похоже, что ты на всех нагнал тоску…
Папка вовсе не впал в тоску, он перестал слушать Виталия Сергеевича и все время о чем-то думал.
— А вы с этим художником лично знакомы? — спросил он.
— С Расторгуевым? Нет.
— Вот бы познакомиться!.. Только где уж? В Москву ехать — и денег нет и здоровье не позволяет.
— А что с вами? — спросила Юливанна. — На вид вы вполне здоровый человек.
— Так это на вид! — горько усмехнулся папка. — Меня в бомбежку так контузило — полгода в госпитале лежал, а два месяца ничего не видел. Мне военврач тогда сказал: чуть что и — обратно… А приходится заниматься физической работой.
— Так вам ведь нельзя пить!
— Ни боже мой! Ни вот столько!..
— Зачем же вы?
— А что при такой жизни делать? Разве я тут живу? Пропадаю…
— Ну, Лександра, — сказал дед, — жизнь, она как жизнь, а стакашек ты перекидать любишь.
— А я никого не хуже. Вот и Виталий Сергеевич говорит, что я не хуже знаменитого художника Расторгуева рисую…
— Этого я не говорил, а сказал, что в принципе вы делаете одно и то же…
— Слыхал? — сказал папка. — Вот уеду отсюда, тогда посмотрите…
— Куда ты денесси? — сказал дед. — Тут тебя никто не видит, живешь, и ладно. В другом месте с тебя работу спросют. А какой из тебя работник? Бала-бала, вот и все…
— Это я?!
— Не будем ссориться, — сказал Виталий Сергеевич. — Давайте-ка еще позволим себе…
Они позволили. Папка закусил и, вертя в руках кусок белого хлеба, сказал:
— Мне вот черного хлеба есть нельзя, желудок не позволяет. А где здесь возьмешь белый!
— Берегитесь черного хлеба! — усмехнулся Виталий Сергеевич. — «От черного хлеба и верной жены мы бледною немочью заражены…»[2]
— Ты предпочитаешь неверных жен? — спросила Юливанна.
— Чужих.
Юливанна засмеялась и погрозила пальцем.
— Попробуй только!
— Я извиняюсь, — сказал дед, — я чего хочу спросить. Вот вы, к примеру, строите дома. Как же вам платят — сдельно или по-особому?
Виталий Сергеевич нахмурился.
— Архитекторы получают зарплату. Как инженеры и прочие. Но я отошел от активного проектирования.
— И напрасно! — сказала Юливанна. — Мне очень нравились твои проекты.
— А что из них получилось? Помесь ласточки со свиньей? — Он посмотрел на непонимающие лица деда и папки. — Извините, вам это, наверно, неинтересно…
— Нет, почему же, — вежливо сказал папка. — Очень интересно.
— Понимаете, о чем я? Архитектор задумывает здание, создает проект. Но ему не дадут сделать так, как он задумал. И получается не здание, а ублюдок, сапоги всмятку, манная каша на шампуре…
— Крепко, видать, вас обидели по служебной линии, — сказал папка.
— Дело не в личной обиде, — отмахнулся Виталий Сергеевич. — Человек должен гордиться тем, что он сделал… Ну, не то, чтобы гордиться, а…
— Как Саваоф, — сказала Юливанна. — Он сделал — «и увидел, что это хорошо».
— Да, что-то вроде этого. А я пока сказать этого не смог. Ни разу.
— Но ты же строил! И хорошо.
— Что значит «хорошо»? У художника должно быть ощущение важности, нужности, первоочередности того, что он делает. А что мы строим? Обязательно — дворцы. Дворцы спорта, дворцы бракосочетаний, дворцы пионеров, дворцы культуры… И на моей совести есть такой дворец. Построил по тогдашней моде советского ампира. Роскошный дворец культуры. Приходят туда люди, слушают лекции о культуре, а сами немытые. В селе бани нет. Вы говорите, жизни хотят «покрасивше»… Надо ее чище сделать.
— Эт правильно, — сказал дед. — И у нас в деревне бани нету, хочешь помыться, езжай в город. Сорок километров — ближний свет. Кто ж туда поедет?
— Ты, как всегда, увлекаешься и преувеличиваешь, — сказала Юливанна.
Виталий Сергеевич посмотрел на нее, как бы очнувшись, возбуждение его угасло.
