И вдруг в избе установилась глухая тишина, только слышно было, как тикали ходики. Забарабанил о крышу дождь, темень за окном сдвинулась, засунула старинную избу в свинцовый тугой короб, словно бы собралась отправить нарочным рейсом на тот свет. Про такой миг в литературе пишут: «Наступила вселенская тишина». Откуда она нисходит, с каких краев приплывает, зачем берет мимолетную власть – никто не знает. Но такие минуты нужны, наверное, чтобы грешные люди образумились, опамятовались, вспомнили, какого они рода и куда правят последний путь. Я вдруг подумал о краткости земного пути и так остро зажалел зря потраченное время, которого уже не вернуть. Все казалось, что эта жизнь пустяковая, черновая, назначенная лишь на притирание к своему образу и своей судьбе, но вот как-то сдвинутся обстоятельства, и вдруг в один прекрасный день все переменится, и наступят настоящие, необычные дни, совершенно непохожие на эти затрапезные, скучные в своей однотонности будни.
– Пестронюшка ты моя, красавушка. Никто тебя не пожалеет теперь, не приласкает. Бывало-то приду доить, вымя если холодное, то обязательно – к морозу.
Занюнилась старая, завсхлипывала, в тяжелых морщинах заструилась слеза.
– На кой… и корова, – грубо выругался Гаврош. – Пластайся с ней, паси. Все лето убьешь на одни сена. Руки отвалятся. Лучше возьму ружье, схожу в лес, притащу кабанка. Вон их целые стада бродят, за век не сожрать…
– Ты притащишь, как же. Десять лет в егерях, а кусочка мяса из твоих рук не видала…
– Нельзя, казенное. Арестуют, посадят. Мясо лесное тяжелое, заворот кишок будет, – самодовольно рассмеялся Гаврош. – И зачем? Ты старуха беззубая, тебе хорошо кашка манная, сухарик в чаю, килька в банке, «завтрак туриста». Жевать не надо, ешкин корень.
– Балда! Дикий ты человек! Пустое место! – зычно вскричала старуха. – Изгильник проклятый, еще посмейся над матерью. Чирей на языке вскочит. И зачем только коптишь на свете?
– Я-то знаю, зачем живу. Я вас на путь направляю, чтобы не сблудили. А то все вас налево потягивает, на дармовщинку, чтобы чужой кусок урвать. А я стою на защите закона… А вот ты, мать, какой след на земле оставила? Как плесень. Сегодня есть, а завтра – тю-тю.
– Я-то оставила. Вас пятерых вырастила да на ноги поставила. Пусть и образования не дала. За палку лежачую горбатили. А ты – какой след… Отец-то твой, покойничек, тоже пьянь порядошная был, да хоть лодыря не гонял…
– Ну я – это я. У меня все схвачено, и это о чем-то говорит. – Гаврош пальцем нарисовал в воздухе замысловатую загогулину и нахально осклабился. – У меня все вы тут! – Он сжал в кулаке хлебный ломоть с чесночной пастой, потекла бурая жижица. Мякиш выкинул в окно, облизал пальцы. – Я – хозяин!
– Ну какой ты хозяин, Артём-голова ломтём. Смех один, – без гнева, с жалостью к сыну сказала Анна, – Да ты пьянь… Вот будет заворот кишок. Пьешь – не ешь, а проспишься – готов быка с потрохами проглотить. Завернет однажды, как Ванька, вот и след твой. Вырежут с метр кишок, все брюхо разворотят. Ой, огоряй, только пить да спать. Только во сне радостную жизнь и видишь. Подохнешь ведь скоро. Смотри, весь обстрогался, стал, как гончая…
– Нет, я еще поживу. Помирать нам рановато, нас еще ждут дела! Верно, Паша? – Вспомнил Гаврош про меня. – Нас ведь ждут великие дела?
Я пожал плечами, промолчал. В такие минуты я ничего от жизни уже доброго не ждал. Выпал на ходу из телеги, а руку в помощь никто не протягивает. И эта вымученная веселость со стороны действовала на мое настроение особенно гнетуще, вовсе выбивала из колеи, превращала случившееся со мною и всей Россией в пошлый фарс и ерническую клоунаду. Вся моя умственная работа, которой я посвятил цветущие годы, напоминала простецкий блин, затворенный на воде: пока горячий, только со сковороды, вроде и съедобный, а через пару часов – как подошва, в рот не полезет даже с медом.
– Я ведь, сынок, уже старая. И неуж не видишь? Ведь скоро мне в Могилевскую, а ты последние годы мои заедаешь, раньше времени в ямку пехаешь. Иль выпить на поминках не терпится?
