— Насмотрелся?
— Более чем, — презрительно ухмыляюсь я. — Более чем.
До моего слуха доносится вой полицейской сирены.
Я отворачиваюсь и обхожу машину, собираясь закончить этот фарс и наконец вернуться домой. Олли следит за мной из-за стекла.
— Больной, — звучит мне вслед. — Таких, как ты, нужно держать в дурке.
— Кто бы говорил. — Салютую и усаживаюсь в машину.
Браво, Майкрофт.
Теперь есть кому засвидетельствовать твой идиотизм.
***
— Тсс… Не дергайся.
— Больно, — морщится Олли, когда я пытаюсь обработать его рану. — Нужно наложить швы?
Критически осматриваю пересекающую бровь ранку.
— Нет, так заживет. Заклеим пластырем.
На левой брови уже красуется похожий, оставшийся с детства шрам.
— Для симметрии, — говорит Олли, посматривая в маленькое зеркало.
— Надеюсь, ты не решишь проколоть ещё один сосок. Для симметрии.
Олли капризно выпячивает губу.
— Тебе не нравится? — серьезно спрашивает он.
— Мне нравится всё, что так или иначе касается тебя. За редкими исключениями.
Мы оба понимаем, о каких исключениях идет речь.
Исключение А — наркотики.
Исключение Б — ревность.
По дороге домой он с четверть часа выпытывал, кто тот подоспевший фанат и откуда я его знаю. Поскольку ответить было нечего, он не успокоился, пока я не заткнул его поцелуем. Машина при этом чуть не врезалась в столб.
— Как ты меня терпишь? — во второй раз за день спрашивает Олли.
— Ты знаешь, когда остановиться. Это компенсирует ущерб от твоих выходок, — отвечаю, не задумываясь, и морщусь от запаха спирта. — Отлично, почти не кровит.
— Как хорошо ты меня знаешь, — мечтательно произносит Олли. — Мне всё кажется, что мы вот-вот превратимся в престарелую парочку.
Хмыкаю.
— Никогда, — одновременно выпаливаем мы. И я, и он искренне смеёмся.
— Похоже, процесс необратим. Тс, не смейся. Края разойдутся, — говорю, заклеивая ранку тонкой полоской пластыря. — Готово.
Он берет меня за подбородок и поворачивает голову на свет.
— Прости, Майк, но твой синяк настолько уродский, что, пожалуй, тебе снова придется спать на полу.
Хватаю его руки и валю на кровать.
— Это мы ещё посмотрим. — Провожу языком по гладкой щеке.
***
Мой внутренний зверь трепещет при виде открытой беззащитной шеи. Приходится дать ему то, что он хочет. Я наклоняюсь и приникаю губами к разгоряченной коже. Верхняя губа рисует влажный след, пока двигаюсь ниже; останавливаюсь на впадинке меж ключиц и щекочу языком. Олли смеётся, ворошит мои волосы, и я пускаю в ход зубы, чтобы доказать серьёзность своих намерений. Грубость заводит нас обоих. Я легко возбуждаюсь и отчетливо ощущаю, как его затвердевший член прижимается к моим бедрам через одежду.
— Снимай, — говорю я, отодвигаясь, и дергаю за край футболки.
Я наблюдаю за ним, пока он раздевается. Светлая, покрытая неровным загаром кожа, гладкая грудь и узкий, накаченный торс. Он ловит мой взгляд и смотрит в глаза слишком серьезно — я немного пугаюсь этой перемены настроения, но все же не показываю вида. Встает с кровати, чтобы избавиться от джинсов; спускает сначала их, перешагивает через одежду и, наступая на пятки, стягивает носки. Остается в одних трусах и почему-то медлит, переминаясь с ноги на ногу, но затем снимает и их. Я недоумеваю, к чему разыгрывать смущение, но, кажется, ему действительно неловко стоять передо мной вот так, с торчащим членом, не скрывая возбуждения, будучи беззащитным под моим взглядом.
— Олли, — говорю я, вопросительно вскинув бровь. — Что случилось?
— Не знаю, — шепчет он. В свете лампы заметен румянец на щеках. — Тот чувак сегодня…
Стараюсь не засмеяться. Олли, мой бесстыдный Олли, волнуется о словах какого-то придурка, назвавшего его гомиком.
— Это странно, — говорю я после молчания. — С каких пор тебя задевает чужое мнение? Это твоя жизнь и твоё тело. Какая разница?
— Наверное… Я просто глупый, извини. — Он ложится на кровать и целует меня в висок, принимаясь водить пальцем по ровному ряду пуговиц на моей рубашке. — Я такой глупый, Майки.
— Ты не глупый, — отвечаю я и, переворачиваясь, подминаю его под себя. — Просто слишком много всего.
Он тянется и целует в губы; руки теребят ворот, высвобождают пуговицы из петель и спускаются к ремню. Я выскальзываю из рубашки и стягиваю оставшуюся одежду, которая тут же падает с края кровати.
В свете лампы жизнь кажется такой замечательной.
Стою на коленях и позволяю Олли рассматривать себя — но не слишком долго: возбуждение накатывает волнами, а я не очень люблю ждать. Однако я и не собираюсь набрасываться на него, задумав кое-что получше.
— Знаешь, чтобы тебе не было так погано, можешь попросить меня — я сделаю всё, что хочешь. Чтобы ты наконец вспомнил, кто из нас кого совратил, — смеюсь, целуя выступающую косточку таза.
— Эммм… — тянет Олли задумчиво и по привычке облизывает губы. — Хочу посмотреть, как ты доведешь себя до оргазма, — мечтательно протягивает он.
Боже, одни эти слова способны довести до точки.
