— Хорошо, я понял, — прервал её Бейлин, — молодец ваш Пётр Лаврентьевич. Идёмте, товарищ Добровольский.
Подъём на пятый этаж дался Мите тяжело. Рана разболелась, бок словно огнём жгло, воздуха не хватало. Травин выглядел и шагал куда лучше, Бейлин даже подумал, что с таким справиться будет сложно, но пощупал пистолет, и приободрился. Башня сужалась кверху, и последний ярус был по размерам гораздо меньше первого. От комнаты лестницу отделяла перегородка, Сергей шагнул первым, и увидел брюнетку, стоящую к ним спиной на подоконнике. При виде незваных гостей Ираида Михайловна вздрогнула.
— Уйдите отсюда, — сказала она, чуть повернув голову.
— Мы только пару вопросов зададим, и тут же уйдём, — Бейлин высунулся из-за плеча Сергея, — пожалуйста, спуститесь.
— И так всё ясно, — сказала Ираида.
Она сделала шаг вперёд, раскинула руки, словно пытаясь взлететь, но гравитация утянула Рапкину вниз. Травин подбежал к оконному проёму — тело завскладом лежало, распластавшись по земле, Бейлин кинулся к лестнице. Сергей огляделся, пытаясь понять, почему женщина решила покончить с собой. Ответ лежал буквально перед глазами — на столе. Лист бумаги, исписанный круглым небрежным почерком, прижатый ножом Сазоновых.
— На личной почве по причине обиды за равнодушие. Но та отказалась, нож не взяла, тогда Рапкина решила сама убить Будкина, а чтобы свалить на Поземскую, позвала её в здание сельсовета, но та не пришла. Рапкина раскаялась, хотела повеситься, только смалодушничала, поэтому сумку оставила в классе, — пересказал Бейлин содержание посмертной записки, и ткнул пальцем в бумагу. — Вот здесь она признаётся, что ударила Будкина сначала спицей, а потом ножом для верности, и когда убедилась, что тот умер, убежала. А потом поняла, что дальше так жить не может, и покончила, так сказать, свой грешный путь самоубийством.
Начальник артели вертел лист бумаги и так, и эдак, словно пытался обнаружить на нём то, что Ираида не написала.
— Не может быть, — наконец сказал он, — я знаю её уже несколько лет, и знаю только хорошее. Может, вы что-то упустили? Что говорит Поземская?
— Говорит, что вчерашний вечер не помнит вообще, словно отрезало, то, что Рапкина просила её кого-то убить, тоже не помнит, но утверждает это неуверенно, наверняка что-то такое было. Только мне кажется, врёт, наверняка всё знала и, может быть, участвовала.
— Нож откуда, выяснили?
— Это Сазоновых. Говорят, мол, утром обнаружили пропажу, но особого значения не придали, мало ли куда задевался. А когда Сазонова-младшая его увидела, сразу признала по характерным признакам — щербина на рукояти и следы зубов, и про Рапкину вспомнила, будто та заходила вчера поздно вечером, спрашивала Поземскую. Что, кстати, с вашей помощницей, она ведь выжила?
— Пока жива, но скорее всего, преставится, всё тело переломано до чрезвычайности. Сейчас без сознания, даже если вдруг выкарабкается, ходить не сможет, да и вообще, не знаю, сможет ли двигаться и разговаривать, — ответил Гринченко. — Хорошо, что дышит сама, это благоприятный признак. По причине беспамятства спросить мы её не можем, да и навряд ли когда-нибудь спросим. Спасибо вам, конечно, товарищ, за следствие, но таких результатов я не ожидал. Что с вами?
— Да рану жжёт, — Бейлин приложил ладонь к боку, — когда эту Рапкину тащил, открылась и гной пошёл, медсестра ваша, Сазонова, сказала, что ещё немного, и гангрена бы началась, помазала чем-то, чтобы унять, только ещё хуже стало. Она вообще разбирается в лекарствах?
— Конечно, — Гринченко вздохнул, — медицинский техникум окончила в Ново-Николаевске, раз сказала, что поможет, значит поможет, излечение, оно через боль часто идёт. Вот что, товарищ уполномоченный, милицию мы вызывать не будем, вы уж нас простите. Только пока Ираида Михайловна в сознание не придёт, и сама всё не расскажет, не могу я её убийцей считать, вот что хотите делайте, не могу.
— Тут я вам не советчик, — Бейлин через силу улыбнулся, — мы завтра в утро с товарищем Добровольским дальше отправимся. Материалы для следствия я вам под расписку оставлю, ну а дальше уже решайте, у нас власть народа и суд тоже народный. По мне, убийца сама себя наказала так, что хуже некуда.
— С Поземской-то что делать?
— Я её допрошу, вдруг вспомнит чего. Ну а если нет, заприте её, думаю, что через день-два память к ней вернётся, дальше уже сами поступите, как считаете нужным. Может быть, даже сознается, хотя на это я мало надеюсь.
— Виновата — сознается, — уверенно сказал начальник артели.
