Усадьба хозяина являла собой двор с несколькими невзрачными жилищами и широким навесом на отшибе, открытым настежь во все стороны света. Киргизы привычны к степному простору и даже когда приспособились к оседлости, остались привержены старым обычаям кочевников и потому ставят свои жилища на местах открытых.
Хозяин угостил меня лепёшкой и молоком, стал расспрашивать, где жил я и работал раньше и тому подобное. Я объяснил, что и раньше занимался здесь землемерными работами.
«А, ну как же! Помню, помню. Я же готовил для тебя самовар!»
Вот тут-то вспомнил его и я. Лет пять назад он и ещё трое арендовали у меня земельные участки для выращивания хлопка. Это было весьма кстати, что отросшая борода сильно изменила мою внешность. Но, несмотря на это, вряд ли я мог надеяться, что останусь неузнанным: киргизы обладают удивительной памятью на лица и часто способны распознать человека, которого видели хотя бы однажды много лет назад.
День был чудесный, яркий, солнечный. Всё вокруг зеленело; даже крыши домов покрылись травой, испещрённой алыми цветками мака. После моего долгого заточения, каким наслаждением было вновь ощутить свободу движения, растянуться на траве возле арыка, вдохнуть аромат чистейшего воздуха, словом, упиваться полным блаженством бытия на лоне цветущей природы. Однако радостные ощущения мои исподволь омрачены были неизбывным чувством тревоги, ощущением крайней опасности положения, неопределённостью самого ближайшего моего будущего.
Около полудня, когда сидя на берегу арыка, размышлял я над разными вариантами действий – как, куда и какими путями идти – подошёл вдруг ко мне смуглый мужчина с орлиным носом, одетый как сарт, но с феской на голове. «Я мулла, – представился он, – читаю молитвы о выздоровлении маленького сына хозяина дома сего; он болен давно, но теперь ему значительно лучше. Я не сарт, я араб. Был взят в плен, вместе со многими другими, генералом Юденичем(38) во время захвата Эрзурума. Меня выслали в Сибирь, там очень холодно, но мне удалось бежать в Туркестан через киргизскую степь. Большевики меня поймали и отправили на фронт воевать с генералом Дутовым, но я бежал и оттуда. И вот, как видишь, скитаюсь среди сартов и киргизов. Меня чтят за учёность и спиритические способности, принимают охотно и платят за молитвы. Вижу, и тебе худо, как всем людям образованным и порядочным. Уйдём в горы вдвоём; вдали от опасности, среди киргизов, найдём и пищу и кров».
– Нет, сожалею, – был мой ответ, – есть дела, которые держат меня.
– Но жить средь таких разбойников, что хуже собак! – настаивал он. – Послушай, уйдём в горы!
Не мог я принять его предложения, хоть и было оно привлекательно. Ибо нельзя было терять связь с друзьями в городе, с коими связан я тесными узами, и от которых, несмотря на опасность и трудности, получал я иногда сведения о текущей обстановке. Не мог и отказаться от необходимого багажа, оставленного у Акбара. Помимо того, жизнь скитальческая вовсе не отвечала моим планам. Ведь главной целью, как бы ни выглядела она несбыточной, было проникнуть через китайский Туркестан в Кашгар, где ещё сохранилось старорежимное русское консульство, и присутствовал генеральный консул Великобритании. Имелись и связи, пусть отдалённые, но всё-таки связи с цивилизованным миром.
Ближе к вечеру хозяин дома уведомил нас, что вынужден отправиться в горы к своим стадам, и в доме никого не останется, кроме женского сословия. То был вежливый намёк на то, что оставаться здесь ещё на одну ночь нам не подобает. Разумеется, он догадывался, что никакой я не землемер, а просто скрываюсь от органов Советской власти.
Итак, мне вместе с моим новым попутчиком предстояло искать иное место для ночлега. Сначала мы зашли в дом одного некогда весьма богатого киргиза, однако, ныне дочиста обобранного большевиками. Комиссары угнали весь его домашний скот, изъяли все запасы зерна и фуража. Потому просьбу нашу о временном приюте он с прискорбием отверг:
«Большевики меня ограбили и если выяснят, что укрываю двух белых, то и жизнь заберут мою, да и всего семейства в придачу».
Неподалёку жил ещё один киргиз, мой знакомый. Но только мы приблизились к двери его жилища, как навстречу нам вышел один из родственников его и, сразу же узнав меня, в крайнем смятении воскликнул: «Ради Аллаха,
Пришлось двигаться дальше. И тут мой попутчик араб философски заметил: «Если не можем найти кров у богатых, попытаемся у бедных». Так что на этот раз мы обратили шаги к
«С радостью дам вам приют, – ответил он, – хоть дом мой на самой обочине, и комиссары шныряют то и дело, но беден я настолько, что меня не замечают».
