— Таки да! — поддакнул Изя, потирая руки, и глазки его за стеклами очков забегали. — Где риск, там и гешефт поболее будет! Только осторожность нужна, я вас умоляю, сугубая!
Левицкий поморщился при слове «опиумщики», его аристократическое нутро протестовало, но он лишь тяжело вздохнул. Он, как никто другой, понимал, что мы загнаны в угол и выбирать не приходится.
Решение было принято — тяжелое, как наши мешки с серебром, но единственно возможное. Нужно было двигаться, и быстро. Но Ундурхан лежал в стороне от маршрута каравана Лу Циня, и нам позарез нужен был свой проводник, знающий эти дикие тропы и языки.
Я снова пошел к Хану, который невозмутимо, как буддийский монах, чинил ременную упряжь.
— Слушай, собрались мы с сходить до Ундурхана. Тут торга нет на наш товар, а там, говорят, может быть добрый спрос! — сказал я, присев рядом на корточки. — Вы, я знаю, в другую сторону идете, так вот, хочу спросить: можешь ли ты дать нам человека, который и дорогу знает, и языком местным владеет? Серебром не обидим.
Хан долго молча смотрел на меня своими узкими, как щелки, глазами, словно просвечивая насквозь. Потом коротко, будто нехотя кивнул.
— Сайн байна. Есть у меня племянник, Очир. Молодой, горячий. С малых лет с караванами ходит, места здешние знает, язык ваш понимает, и по-монгольски, и по-китайски лопочет. С вами пойдет.
Вскоре он привел к нам невысокого, но крепко сбитого парня лет двадцати, как молодой бычок, взиравшего на нас узкими щелочками глаз. Обветренное, скуластое лицо, чуть приплюснутый нос, внимательные, тёмные раскосые глаза, казалось, видевшие все и сразу. Очир почтительно поклонился, приложив руку к сердцу, пробормотал несколько слов приветствия на ломаном русском. Взгляд у него был спокойный, но цепкий, как у степного орла.
Парень был себе на уме, и это внушало больше доверия, чем показная угодливость.
Снова пришлось раскошелиться. Мы наняли еще несколько выносливых бактрианов у местных — наши кони еле ноги волочили. Закупили по совету Лопатина провизии и фуража, потратив на это немного «амбаньских бумажек». Наша небольшая группа — я, мои товарищи да наш новый проводник Очир — отделилась от каравана Лу Циня, который лишь молча кивнул на прощание, и тронулась на запад, к Ундурхану, навстречу неизвестности.
Переход занял несколько дней, превратившихся в бесконечную пытку жарой и пылью. Плодородные долины сменились выжженной, холмистой степью, поросшей редкой, колючей травой, о которую можно было скорее порезаться, чем наесться. Впрочем, верблюдов это не останавливало — они на ходу ловко вырывали эти колючки с корнем и пережевывали, превращая в однородную жвачку. Мы ехали большей частью молча. Лишь Очир изредка указывал на какие-то одному ему ведомые приметы да бросал короткие фразы.
Наконец, на горизонте показались глинобитные стены и редкие низкие крыши Ундурхана. Городишко, несмотря на рекламу, оказался меньше и паршивее Баин-Тумэна, выглядя еще более пыльным и каким-то неустроенным, словно временное кочевье, а не город.
Чувствовалось, что это не столько место для жизни, сколько шумный, грязный перевалочный пункт, где смешивались караванные пути и судьбы самых разных людей. Мы остановились на одном из постоялых дворов — ганзе, как их тут называли, — огромном, обнесенном высокой глинобитной стеной, где уже стояло несколько караванов и галдела, как на базаре, разношерстная толпа: монголы в ярких халатах, молчаливые китайцы с лицами-масками, черноволосые буряты, несколько русских купцов попроще, с бородами лопатой и хитрыми, как у лис, глазами.
Едва мы спешились, и Очир, оставив нас у верблюдов, пошел зычно торговаться с хозяином о ночлеге и корме, как вдруг наше внимание привлек тип, который в этой пестрой толпе смотрелся как павлин среди воробьев.
Это был высокий, до неправдоподобия худощавый европеец лет сорока, одетый в светлый, но уже основательно помятый льняной костюм и пробковый шлем, нелепо торчавший на его голове, несмотря на то что солнце уже клонилось к закату. Он стоял посреди двора с выражением такого крайнего высокомерия и неприкрытой брезгливости на вытянутом лице, словно случайно забрел в зверинец, и отрывисто, как собаке, отдавал короткие распоряжения немолодому уже человеку в потертой европейской одежде, который суетливо, как ошпаренный, руководил выгрузкой нескольких тщательно упакованных тюков и сундуков с верблюдов.
— Англичанин, никак? — пробормотал Левицкий, с профессиональным любопытством разглядывая чужестранца. — Занесло же его нелегкая в эту дыру. И вид какой… будто он тут всем одолжение делает одним своим присутствием.
Пока англичанин, фыркая, отошел к хозяину ганзы, продолжая выговаривать что-то резким, повелительным тоном, его спутник, руководивший выгрузкой, обернулся и заметил нас. Увидев наши европейские лица, он на мгновение замер, удивленно приподняв брови, а потом, оставив слуг, подошел ближе. Лицо у него было усталое, изрезанное сеткой мелких морщин, но взгляд живой, умный и удивительно печальный.
