И все же… Надежда умирает последней… Вахтанг разлепил губы.
— Нам нужно поговорить… — прохрипел он, слыша, как воздух с сипением выходит из пробитого легкого.
— Уже не нужно, — осклабился Крот. — Клюв в руках моих мальчиков кололся, как сухое полено!
Вахтанг Шалвович облизал пересохшие губы, выдохнул с натугой, стараясь зацепиться за жизнь последним, что оставалось, — страхом.
— Резо не простит… Кострома, Роман-маленький, Жид, Колун, Афиногенчик…
— начал перечислять он имена авторитетов.
— Лишь бы Бог простил, — перебил его из кресла" «Поддубный». Добавил, мельком взглянув на часы:
— Кончал бы ты его, Кротов, болезного. Делишек у твоих ребяток на сегодня — немерено…
Кротов болезненно усмехнулся, одним движением перевернул раненого на спину, словно жука:
— Что, Шарик, не забыл Краслаг? Вот и я не забыл…
Удар тяжелого, обитого железом ботинка в пах был страшен: Вахтангу показалось, что его просто разорвали пополам…
— Это тебе не девчушкам вставлять… — ухмыльнулся Крот. Посмотрел в мутные, полубезумные от боли глаза противника и решил не тянуть больше, опасаясь, что тот провалится в спасительное беспамятство. — Я тебе говорил, что по полу размажу? Вот и не обижайся — Крот слово держит.
Последнее, что увидел в своей жизни Вахтанг Шалвович Шарикошвили, была ребристая, подкованная медными гвоздиками подошва… Она с хрустом впечаталась в лицо, дробя кости…
— Будет, Кротов, будет… — Стоявший лицом к окну Панкратов повернулся.
Голова лежащего превратилась в кровавое месиво, мозги забрызгали весь ковер, а Крот продолжал бить с методичной, непреходящей ненавистью. — Силушку побереги.
— Если б ты знал, Ильич, сколько он мне крови выпил… Каких корешей извел…
— Чему быть, того уж не воротишь, — философично бросил Степан Ильич. — А силу, ее поберечь стоит. Братва готова?
— А то…
— Вот и славно. Пора проехаться по городку Покровску. По-хорошему так, с музычкой.
— С похоронной, — ухмыльнулся Крот, сплюнул на труп и целеустремленно заспешил к выходу.
Степан Ильич проводил взглядом его массивную фигуру. Верно говорят: сила есть — ума не надо. Хотя без ума люди тоже живут. Но в их профессии — недолго.
Очень недолго. Оно и к лучшему.
Панкратов еще раз окинул взглядом помещение, сморщился, вспомнив другое расхожее изречение: «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Хм… Если этот мир — лучший, что же происходит тогда в худшем? Спокойнее не знать совсем. Меньше знаешь — легче спишь.
Разглядев Крота в подъехавшем серебристом «бентли», Гвоздь радостно отмахнул братве: начали!
Пацаны попрыгали в джипы, Крот двинулся на «бентли». Кавалькада получилась — загляденье.
— Круто! — выдохнул водила, коренастый крепыш Сека.
— А то… — отозвался Гвоздь, не выдержал, от избытка чувств выкрикнул:
— Й-а-а-а!
— Ты че? — удивился сидящий рядом Кадет. Он когда-то начинал карьеру в Рязанском воздушно-десантном, пока не влетел за драку с поножовщиной, но сохранил кое-какие армейские заморочки, потому и звался Кадетом. — Детство в заднице булькает?
— Веселуха. Опух я болванчиком, как мерин, в вагоне торчать! — Покосился на сидящего в джипе молодого человека явно не братанского вида, а самого что ни на есть гэбэшного, закончил, пародируя киношный акцент Владимира Ильича:
— Конспигация, конспигация и еще газ конспигация! Агхиважно!
Молодой человек в лице не изменился, и Гвоздю в который уже раз стало не по себе. Эти ребята Шерифа — так они промеж себя окрестили крупного с залысинами, усатого неторопливого мужика — были мутными, как молочные бутылки, и скользкими, как ящерицы. И у него, Гвоздя, не было сомнений, что при случае их нужно класть рядком вместе с Шерифом — от греха.
Крот, расслабленно прикрывший веки на заднем сиденье неимоверно дорогого бронированного «бентли», был того же мнения. Не нравился ему этот порученец Филина. Как и сам Филин. Как и блондинчик-банкир, этот розовощекий козелок с замашками пидора и видом отличника-стукача. Ну да нужда заставит не только хлеб с маслом кушать, но и с чертом в чехарду играть.
Москва стала слишком тесной для Крота. Целенаправленная разборочная стрельба прошлого года в столице и самом ближнем Подмосковье поставила его перед небогатым выбором: идти под Резо или Романа-маленького. Первое было плохо, второе — очень плохо. Набравший авторитет спортсмен с волей, склонностью к лидерству и манерами отморозка не нужен никому из московских крестных. А потому шишкастая, коротко стриженая голова Крота, казалось, годная лишь для того, чтобы вышибать ею двери и крошить чужие челюсти, на самом деле напряженно кумекала последние полгода над вопросом: как выжить? Понимая, что при отсутствии нужных связей любому из крутых паханчиков он с пацанами может понадобиться только как пушечное мясо, да и то ненадолго, Крот порой впадал в тоскливую депрессию, подсаживался на иглу, дурковал по-глупому — чем еще объяснить покупку такой авторитетной «гайки» или такого авто?
Не, для пацанов это было в самый раз, круто, но для людей серьезных — детский сад, ребячество; как говорится, битый фраер спекся, пора выносить.
