Но как только он сбежал с крыльца и разглядел во-круг буйные краски осени, от мрачно-холодного предчувствия не осталось и следа. Прохладный ветерок обдул лысину, Панкратов вдохнул полной грудью, подумал мельком, что покидать этакую красотищу навсегда не хочется, ну да кто сказал – навсегда? В тех Штатах найдется пара-тройка местечек, где и белки по деревцам скачут, и багряные листья устилают землю сплошным ковром… Состариться здесь? Не верил Панкратов ни в какое новоявленное «экономическое чудо». Ни во что он более не верил.
Он подошел к автомобилю, открыл переднюю дверцу, сел за руль, мельком глянул на тихий особняк. Вырулил за ворота и на хорошей скорости помчался по содержавшейся в прекрасном состоянии асфальтовой дорожке. Включил приемник, желая чего-то бодрящего, соответственного скорости. Но мощные динамики выплюнули под немудрящую мелодию: «Никого не пощадила эта осень…»
Панкратов поморщился, приглушил звук до самого минимума, а в голове сами собой всплыли строч-ки Бродского: «Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень. Все изменится в округе…» Но назойливый ритм из приемника перебивал, не давая сосредоточиться, и фраза грустным рефреном оседала где-то в груди, где, по всем вероятиям, и находилась душа: «Никого не пощадила эта осень…»
И тут Панкратов вспомнил. Вспомнил, что привело его в состояние тоски и захребетного холода: взгляд Филина, тогда, перед приступом. В его расширенных зрачках он различил вяло плещущееся безумие… Или – близкое небытие.
Зеленоватое мерцание приборов, несущаяся под колеса автомобиля ночь, свет фар, выхватывающий из тьмы силуэты деревьев, бессонная маета придорожных закусочных… И начинает казаться, что колеблющийся в неверном свете фар мир призрачен, как мираж; легкое дуновение ветра, и он исчезнет, канет в небытие, будто его и не было никогда… Или – исчезну я, а вместе со мной – другой мир, подвластный лишь мне и Богу.
Из динамиков едва слышно несется мелодия, ставшая уже ретро: «Я бреду по берегу Фонтанки, я играю в прятки с судьбой…» Тогда, десять лет назад, все казалось жестоким, но простым: страна словно летела, соревнуясь со временем, стремясь сбросить с себя путы пустопорожней болтовни и горы лжи… И – заблудилась в тумане лжи новой, глумливой и безобразной, по сравнению с которой ложь прежняя многим стала казаться истиной.
«Я бреду по берегу Фонтанки, я играю в прятки с судьбой…» А с кем играю в прятки я? Как и все, с собственной жизнью? Тогда жизнь – просто нескончаемый бег по пересеченной местности, пока беглец не выдохнется окончательно и не сойдет с дистанции. Скорее всего этого никто не заметит. Как у Светлова? «Отряд не заметил потери бойца…» И пел себе разудалую «Яблочко». Кто и когда замечал крайнюю, нечеловеческую жестокость этого четверостишия? Антуан де Сент-Экзюпери? Но его расслышали немногие. «Мы мчались, стараясь постичь поскорей грамматику боя…» Мы мчались на красный блеск огня. У кого это? Ну да, у Блока: «На красный блеск огня, на алые герани направил я коня…»
Ночь пуста. И мне нужно пересечь ее, дожить до рассвета. И – победить.
Часам к четырем усталость взяла свое. Я ехал с ред-кими остановками полдня и всю ночь. Под утро, после короткой оттепели, в стекла начал лепить снег, потом подморозило, и дорога под колесами стала непослушной и скользкой. Необходимо было поспать, хоть немного. Я скатился с большака на проселок, проехал километров семь, свернул в лесок. Залил бензин в бак, наскоро поклевал купленные в придорожной забега-ловке пирожки, не чувствуя вкуса, выкурил сигарету и, оставив печку включенной, прилег на сиденье. Сон был удушливым и тяжким: я лез вверх по какой-то скользкой отвесной стене, вокруг плавали грязно-желтые хлопья тумана, они набивались в рот и нос, мешая дышать, пальцы и кисти рук начинало сводить от усталости, а я все карабкался наверх, не зная зачем, наверное, потому, что другого пути у меня не было: или победить, или – сорваться камнем на маслянисто-грязный, отливающий коричнево-жирным асфальт.
