Из ощущения блаженного ступора меня вывел приятный, знакомый, струящийся откуда-то извне запах: аромат свежеперемолотых кофейных зерен и только что сваренного кофе. Моему зажмуренному взору представилась тяжелая, безукоризненно белая чашка, полная густого напитка, ломоть горячего белого хлеба с хрусткой корочкой, намазанного свежайшим маслом; рядом – чашечка красной икры со льда, белая мякоть брынзы, зеленоватый, пряно пахнущий рокфор… И тут вдруг я понял, что запахи – не плод моего разыгравшегося голодного воображения, они – наяву. Как бы подтверждая эту догадку, обонятельные рецепторы прислали еще одну информацию: где-то недалече поджаривался бекон с яйцами.
Мысль была одна: девочки вернулись с покупками, напитками и закусками. Это решало все проблемы: голода, одиночества и самоопределения во времени и пространстве.
Я наскоро вытерся, художественно задрапировался в простыню, мельком глянул в зеркало – по-патрициански просто и слегка царственно. Но при обозрении гордого анфаса не удержался от сокрушенного: где былая красота, где румянец яркий?.. Задекорироваться в марлю мне без посторонней помощи все равно не удастся, и хотя мужчину украшают шрамы, а вовсе не синяки и кровоподтеки, за неимением гербовой… Зато в остальном-то я совершенен, как статуя Октавиана Августа!
Бодро толканул дверь ногой и двинул на кухню, влекомый смешанным ароматом еврозавтрака. Вошел. Жизнеутверждающий оскал на побитом лице борца за идею застыл, как лещ в морозилке, превратившись в американскую циничную гримаску, означающую у янки улыбку: на меня смотрел зрачок маленького вороненого пистолета совершенно слоновьего калибра, в шпионском и прочем заинтересованном простонародье именуемого «спенсер». И зажат он был бестрепетной рукой железной леди. Сомнений в том, что порция свинца продырявит мне грудь при первом же неудачном движении, у меня не возникло. Шутки кончились.
– Вон туда, Рембо, за столик, к окошечку, – холодно-невозмутимым тоном, с капризной насмешливостью штатной стервы, произнесла дама с пистолетом. Спорить и препираться я не захотел.
Место было выбрано по уму: столик мраморный, тяжеленький, скорее всего и к полу вмертвую привер-нутый; расстояньице между столешницей и подоконником, куда я втиснул задницу, узенькое донельзя – ни вскочить, ни дернуться безнаказанно из этого угла нельзя.
Дама смотрела на мои манипуляции с усаживанием с нехорошим прищуром. Как только умостился, присела в торец стола, напротив, домашнюю «трехдюймовку» аккуратно положила рядом. Кажущаяся игрушкой немецкая штучка была вполне уместна и горазда сработать на совесть на таком расстоянии и при таком раскладе. Дама ничем не рисковала: стол длинный, ручонками не дотянуться. Такая вот беда: остался ты, Дронов, несвязанным повязанным волком. Грезы о девочках рассеялись, аки дым: такова жизнь, за все хорошее надо платить.
Впрочем, и сидевшая напротив дама отнюдь не выглядела дебелой затурканной домохозяйкой: ноги, за-тянутые в джинсы, были самой наипрестижнейшей длины; правильные черты лица, короткая стрижка, ухоженные руки, все «в цвет», стильно; если это и есть «мадам», то весьма еще импозантная и сексапильная; хотя годочков ей и немного, тридцатник с небольшим, вполне могла оказаться и замужем за крупным здешним бизнесменом или круторогим администратором. Но оставила квартирку – муженьку ли в его нелегких промыслах помогать, приручая нужных людишек, или – напротив, вольный приработок от мужа, опять же втихаря. А может быть, и – чистое хобби, как у вышедшего в осадок гарнизонного старшины, – ни дня без «строевой»! Многообразным могло оказаться назначение квартирки, вот только я сюда тоже не набивался в гости! Ну а дама с пистолетом держалась с холодной отчужденностью; может, трудное детство и суровая юность сделали ее такой букой? Или – подрабатывала в собственном бордельеро страшилой-вышибалой: садистские наклонности ныне у крутых в лютой моде! Как бы там ни было, верилось без дураков: эта способна шлепнуть меня без затей, причем не по зову серд-ца, а исключительно по велению разума.
– Кофейку бы, – протянул я искренне.
– Обойдешься, – отрезала металлическая леди и спросила совсем уж неразумно: – Ты кто?
«Конь в пальто!» – каков вопрос, таков и ответ. Похоже, в этом милом домике одни – привозят гостей в состоянии полного беспамятства, другие – пестуют и лечат, третьи – оказывают сексуальные услуги со всем старанием и усердием, к полному собственному удовольствию, четвертые – грубят и пужают пистолями. Возможно, есть и пятые, и шестые; чем занимаются эти при таком вот бригадном подряде, даже подумать противно.
– Умный, красивый, в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил, – продекламировал я оловянным пионерским голосом крылатую фразу из Карлсона. Звучать в переводе с общечеловеческого на интонационный должно было так: «А вот чихать я хотел, стерва, на тебя, на твою пушку, на твои вопросы и на твой внутренний мир по совокупности!» Следующий вопрос, если верить классике, должен был звучать так: «А когда бывает этот самый расцвет сил?»
