Я несколько даже поморщился от таких слов, вылетающих из разбитых уст полураздетой дивы, но что выросло, то выросло. Да и против правды не попрешь. По-думал и резюмировал:
– Бомонд собрался покутить, но быстро шторку опустили… Тогда вопрос полегче: у тебя спиртное на этом этаже имеется или только в мансарде?
– Естественно, имеется.
– Вот и подсуетись. Герою нужно поддержать гаснущие силы хорошим стаканчиком виски. Лучше – шотландского. Да и тебе дерябнуть не мешает: за счастливое вызволение из рук насильника.
– Сволочь же ты! – сквозь зубы выплюнула Ольга, снова став похожей даже не на стерву, на мегеру. Но встала, пошла к шкапчику, вынула бутылку огненной воды, два толстых низких стакана.
– Чего это сразу – сволочь? – запоздало затребовал я уточнений, разливая виски.
Ольга ничего не ответила, хлобыстнула свой единым духом, как воду, налила еще, до краев: видать, не всегда баловалась аристократическими игрушками, вроде бара-холодильника, мансарды и «бээмвэшки», «от сохи» изначально барышня, и водочку в свое время потреб-ляла на задворках, возможно – из горлышка и, очень может быть, с кем-то из хулиганистых мальчиков, так грубо накативших на нее сегодня, забывших и дружество, и пропахшие маты в спортзале, где предавались незаконному на те времена греху любодеяния…
– Гимлер, сука… Ведь когда-то в любви клялся! – словно угадав мои мысли, произнесла Ольга.
– Деньги портят человека, – философически отметил я. – Сущая правда, и проверена временем.
– Почему ты позволил ему меня насиловать? Удобного момента ждал? Я что – кукла гуттаперчевая, чтобы момент на мне отрабатывать?! – Глаза у прекрасной фурии горели неземным огнем, а на лице было написано невысказанное изречение всех стерв: «Щас в рожу вцеплюсь!»
Надо сказать, мужчинок-мазохистов это самое в девицах-вамп доводит сначала до истерического безумия, потом – до сексуального бессилия: таким телка, пока в харю не даст или хотя бы не плюнет, не интересна, как класс; слава Всевышнему, я не из их числа. Хотя что-то заводное до умопомрачения в Ольге Фроловой определенно есть: не женщина – Горгона.
– Или ты маньяк? И тебе нравилось наблюдать, как этот меня трахал?!
М-да, вот с маньяком она залепила прямо не в бровь, а в самое святое. Вполне может статься, на меня, грешного, уже и ориентировочка из столиц подкатила: насильник, убивец, душегуб! В ружье и – ату его, негодяя, ату!..
Посмотрел на Ольгу: то ли от выпитого виски, то ли от гнева, щеки ее пылали; в глазах продолжали блистать отсветы разрушительного залпа «Авроры», а сама она по-ходила на комиссаршу из «Оптимистической трагедии» Вишневского; вот только сюжет был иной: «матросня» успела-таки полакомиться «комиссарским телом». И все же хороша Маша, но… Что не наша, даже и хорошо!
Вопрос о маньячестве я решил не заострять, замять для ясности, зато на другие отвечать обстоятельно, с легким налетом грубости, дабы расставить акценты и возвратить девушку к реалиям: не леди Диана, а нашенская деваха, а потому нечего орать «изнасиловали», когда трупов полна светлица.
– Ну, во-первых, мадемуазель, нужно было не строить из себя целку в свое время, как мудро заметил один из покойных, а
– Нет, – тихонечко, как выдохнула, произнесла Ольга.
– Вот так. Мораль: с кем поведешься, от того и огребешь. Надеюсь, у тебя нет иллюзий насчет дальнейших действий твоих заклятых дружков, буде они вживе?
– Какие тут иллюзии! Выпотрошили бы, как зайца в мясной лавке, да выбросили.
Ну что ж, это речь не мальчика, но и не девочки. Насчет ее пролетарского прошлого я был прав. Это сближает: трудное детство, деревянные игрушки, речевки в пионерлагерях: «Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд!» А все же любопытство гложет, и я интересуюсь как можно невиннее:
– Кстати, велика ли сумма аудиторского спора, – киваю на трупы, – что школьные дружбаны так вызверились?
– А твое какое дело? – сразу насторожилась Ольга, невольно отодвигаясь. – Хочешь продолжить дело павших и прокачать меня до донышка?
Пожимаю плечами:
– Да нет, я мирный.
– Любой нищий пес в одночасье становится оч-ч-чень злобным выродком, чтобы скачать бабки, если есть с кого! – выпалила она, но не испуганно, а с той презрительно-брезгливой барской интонацией «хозяйки жизни», какую наши новые унаследовали частью от партбоссов босоногого детства, частью – от кальвинистского комплекса собственной избранности, даже если они и слыхом не слыхивали о Жане Кальвине и тогдашних швейцарских скупердяях с их скопидомством, кострами, охотой на ведьм и неуемной гордыней.
