Одним погожим деньком периода смутного безвластия, когда юртбаши еще толком не знал в какой тупик направить джамахирию, мы с Малявином стояли и курили рядом со старым корпусом иняза. Мимо нас, стараясь сильно не отсвечивать, кралась кошка. У кошки была стандартная серо-зеленая расцветка «милитари». Подчинясь смутному порыву, который всегда выдает в нас потомков обезьян, я двинул ногой по треугольной консервной банке с надписью «Хам». Банка с грохотом устремилась в направлении кошки. Та, поняв, что дальше маскироваться уже просто глупо, присела, сгруппировалась, и начала передвигаться аршинными скачками, как карликовая копия гепарда.
«Ну что же ты делаешь» — расдосадовано упрекнул мне тогда Малявин: «Кошки, они же как мы, русскоязычное население. Ходим крадучись и стараясь не отсвечивать».
Эта картинка далёкой прошлой жизни так и стояла перед глазами пока я дефилировал пригнувшись под балконами. Но тут видение вдруг начало быстро рассыпаться на молекулы, как песочные часы, которыми саданули о бетонную стенку. Какая-то недобрая падла плеснула на меня из окна достаточно горячей водой.
«Грёбаная карма» — понял я.
— Ты чо творишь, дед?
Со второго этажа на меня таращилась белесая мятая рожа седого истукана. На потертом мурле торчали седые кустики щетины. Судя по заметно деформированной нижней части лица, дед забыл вставить искусственную челюсть.
— Ты чего, дед?
— Палямала огорода, сволачь! Вися огорода палямала!
Это был какой-то левый не узбекский и не русский выговор. Татарин? Грек? На груди у агрессивного старикана, прямо на майке не первой свежести болтался какой-то значок с веточками и ленточками. Не орден, а медалька подтверждающая факт, что он спас меня от фашизма.
Я сразу сдулся.
— Да ладно, отец, чего там? Я тут впервой крадусь — да и то вон по бетону, не трогал я твоего палисадника!
— Ай скатина, скатина!
Дед возопил, всплеснул руками и скрылся в комнате.
Я посмотрел еще немного и уже было двинулся в путь, как мой оппонент возник в окне с ночным горшком в руках. Он откинул руку назад и ловко выплеснул содержимое горшка явно целясь в меня. Как в замедленной съемке я увидел летящее в меня неприглядное содержимое. Бежать или даже отпрыгивать было слишком поздно. Все что я сделал это максимально изогнулся назад, одновременно удивляясь скрытым ресурсам собственной поясницы.
Большая часть дедовых выкроблений пролетела прямо перед моим носом. Несколько капель ударили серной кислотой по щекам и небольшая блямба упала на грудь, почти туда, где у агрессора болталась его медалька.
— Нууу, дед — протянул я с плохо скрываемым удивлением — Ну, дееед, добавил я уже сосредоточено оглядывая землю под ногами.
— Палючай фашист гранату.
Дед явно торжествовал сокрушительную победу.
В тактических целях я не ответил ему не слова. Я просто нашёл, наконец, хороший осколок оранжевого кирпича, и быстро, стараясь сохранить элемент неожиданности, как в хорошей тюремной заварухе, метнул мой снаряд в оконный проем рядом с его деформированной белесой башкой.
Кирпич, как аргумент в подобного рода дебатах никогда ещё не подводил. Правда, он основательно замедлил ход перед самым стеклом и уже почти был готов направиться вниз, к центру притяжения полетов, когда совсем слегка задел стекло. Этого оказалось достаточно. Окно разделилось на три больших треугольных лезвия, которые устремились вниз, как топор гильотины во время сервисных испытаний. Сполна упившийся местью, я брезгливо отёр лицо, отряхнул руки и быстро пошёл дальше. Мне совершенно противопоказано появляться на втором квартале. Абсолютно. Я несу сюда только разрушения и боль.
Что я выкину в следующий раз? Возьму в заложники киномеханика из «Чайки»? Подорву американское посольство?
В классе восьмом я вдруг заболел нелепой детской болезнью — свинкой. Можно было бы просто поржать над моим идиотским видом запасливого хомяка и радостной возможности прогулять пару дней в школе. Однако ж у свинки в недетском возрасте есть совершенно жуткая побочка — орхит. Орхит это когда совершенно бесцеремонные и подлые бактерии заводятся прямо в ваших яйцах. Вы себе даже представить не можете во сколько раз у ваших кокушек может увеличиться объем и до каких критических экстремальных температур они могут разогреться. Все что вам остаётся это лежать на спине раздвинув чресла и морщась глазеть в потолок. Ощущения при этом я описывать не стану из элементарной жалости к вам.
На второй день пожаловал доктор Криппенгут из районой поликлиники.
Он сказал обычное медицинское «Тэк-с» и долго с плохо скрываемой нежностью любовался моими яйцами. В конце концов он заключил:
— Мда-с. Замечательный образчик. Замечательный. Пейте анальгин, молодой человек. Да-с. И плавки — обтягивающие плавки носите. Не меньше месяца. А понравится — тэкс всю жизнь ходите в плавках. Теперь уже все равно. Все равно-с.
— В каком смысле — все равно, доктор? Я что умру теперь?
