Зольдатен из К2 частично протрезвели, вытянули свои сайд-армз и заняли круговую оборону. Круглая высокая барная стойка оказалась идеальным укреплением. Бармен был немедленно выброшен, а на его место, как спагетти втянули слегка помятого Кори Бендера. Бендер упрямо отказывался бросить добычу и отпустить ногу нервного юноши. Длань великана держала узкую пятку хваткой бультерьера. Когда Кори уже готов был втянуть заложника через стойку, в руки и плечи брезгливого денди впились его друзья и охрана. Это напоминало старинную джигитскую забаву времен Амура Тимура — перетягивание канальи.
В американской армии и полиции нет стандартного личного оружия. Офицер приобретает ствол в соответствии с личным вкусом и в пределах одобренной руководством суммы. Поэтому сейчас барная стойка Вигвама ощетинилась всей красой американского и европейского оружейного мастерства. Вышвырнутый из зоны личного комфорта бармен громко вызывал милицию. Охранники брезгливого юноши, наконец вырвали своего клиента из охапки Бендера и вытянули из подмышек стандартных макарычей. Джейк глянул на меня с досадой и всплеснул руками расхожее американское «вот да фак».
Пришло время срочно звонить Ильдару — вигвам был на пороге серьёзного международного конфликта. Почти уверенный, что хлыщеватый контразведчик Шпиги по-крайней мере понимает по-русски и я быстро двинул в приватный вотер-клозет. На всякий. Спускаясь по винтовой лестнице бросил на лейтенанта быстрый взгляд. В правой руке Шпигельмана был несуразно великий магнум, а в левой граненный тамблер со льдом и виски. Сраный ковбой.
Шпиги цепко посмотрел мне вслед.
Уткнувшись носом в дверь с улыбающимся индейцем и надписью «только для вождей» я шустро набрал Ильдара. Дверь с надписью «только для скво» слегка скрипнула за моей спиной, я испуганно обернулся и утонул в ауре выскочившей оттуда маленькой Наташи. Русская девочка-негр была в центре мужского внимания весь вечер и это по-особому меня возбуждало.
— Мне так страшно, что я чуть-чуть не обсикалась!
Маленькая чёрная киска мягко прижалась ко мне. К великой радости она оказалась чуть ниже ростом и мне было чрезвычайно волнительно коснуться её вздорного коричневого носика моим вспотевшим клювом.
«Обсикалась. Чуть не обсикалась» — слова вновь звякнули в голове. Наверху разворачивалась курская дуга, контракт века был под угрозой, а я вдруг представил, как она поднимает юбку, стягивает на лодыжки белые кружева, сжимает коленки цвета кофе с молоком и звонко сикает в сверкающий эмалью унитаз вип клуба. Быстро пихнув мобилу в задний карман, я сжал Наташу в объятиях и шепча: «ничего не бойся, не надо ничего бояться» толкнул её спиной дверь «только для скво».
В помещении для скво висело гигантское зеркало. Под ним стояла корзина пластиковых гладиулосов, как в гримёрной для актрисы второго плана. Натаха механически стянула юбку и трусики и уткнулась лицом в букет. В зеркале отразилась её каракулевая макушка и мои глаза-чикатилы. Передо мной возник черный квадрат Малевича. Чернота квадрата неравномерна. Так же и маленький, почти мальчишечий стан негритянки был неравномерно коричневым. Чем ближе к астралу таинства и грехопадения, тем темнее была её кожа. Сам центр черного притяжения, был явно нещадно и регулярно эксплуатируем и имел замшево потрёпанный вид. Так выглядят девичьи полусапожки после необычайно снежной и долгой зимы. Чтобы зеркальный дебил с глазами навыкате перестал на меня таращиться, я зажмурил глаза.
«Ооо — фффак!» с рязанским акцентом произнесла маленькая Наташа. Ооо — щит!
Я постарался отвлечься от банальности её лингвстической обывательщины, и сжав малюсенькие шоколадные грудки, вознёсся ввысь.
«Осторожно, осторожно не сорви мне шиньон» — зашептала она совсем.
Когда я сделал вторую попытку оторваться от земли в кармане зазвенела чёртова мобила. Перезвонил встревоженный моим пустым прозвоном Ильдар.
«Ооо щит родины!» — взревел я и судорожно получил то чего так страстно вожделел весь вечер.
Ну, поймите, о каком макинтоше могла идти тогда речь?
Утром по радио сказали, что в Нью Йорке продолжается небывалая снежная буря. Видимость почти нулевая, а дороги на глазах покрываются коркой льда. Уже в такси Анна резко отвернулась к окну. Прятала слёзы. Меня почему-то это разозлило.
— Ну хорошо, хорошо — к чёрту аэропорт я никуда не поеду. И точка. Остаюсь.
Некоторые женщины становятся ужасно некрасивыми, когда плачут. Только не Анна.
Её глаза обрели маслянисто гипнотический отлив. Штормовой шквал моей злости вдруг опал щенячьей лужицей. Стало стыдно и горько.
— Ну прости, Анюта, я грязная скотина!
В её глазах вспыхнул и отразился весь мой промискуитет. От ворот Зангиоты до блеснувших холодным серебром щупов дарханского доктора. К ней быстро вернулась обычная деловитость:
— Давай-ка паспорт и билет ещё разок. Проверю.
Я вытянул книжечку Аэрофлота и зелень паспорта из солдатского рюкзака.
