– Знаешь, мне здесь нравится. Сама я уже слишком стара для того, чтобы менять образ жизни, да и дом у меня там. Но теперь я не удивляюсь, что ты не захотела вернуться в наш кальварийский рай. Твоя тетка Виктория совсем рехнулась. До того надоела всем кругом, что с ней почти никто даже не здоровается. И знаешь, бабка пугала Викторию, что бросит ее и переедет к вам. Я подумала: как бы не так! А что скажет Катажина?
– О таком варианте я не слыхала. Мама мне говорила другое: они вроде бы хотели прислать сюда Викторию. Но я сказала, что квартира моя, а со мной она не первый день знакома. Теперь, говорят, приедет сюда какой-то дядюшка, который опекает Викторию. Бабушка сказала, что он мне вправит мозги и я сразу притихну. Странные люди. Что они думают, в самом деле?
– Приехала бы ты ко мне как-нибудь. Я теперь почти все время одна. Мой старик больше в Кракове живет, чем в Кальварии.
Мы простились с нежностью. Хозяйка была мне по-прежнему близка. Такая, какой я помнила ее в былые времена.
Выставка все еще была открыта. Некоторые жители Вроцлава начинали ворчать: им надоела постоянная сутолока. Между тем незаметно подкрался сентябрь. Народу поубавилось. Город возвращался к нормальной жизни.
Я теперь каждый день ездила куда-нибудь на мотоцикле. В последний день каникул решила навестить отца. Подъехав к его дому, я просигналила. Из соседних квартир выглянули жильцы, но у отца все окна оставались закрытыми.
– Они на участке! – крикнула одна из соседок. – Вернутся поздно вечером.
Я направилась к участкам.
– Мама, посмотри, кто приехал! Ты прекрасно выглядишь, Катажина. Завтра обязательно заскочи ко мне в мастерскую. Пусть наши на тебя полюбуются, я им сколько раз говорил, что у меня мировая дочка, а они смеются.
Постояв с нами немного, бабушка снова принялась за работу. Участок был ее гордостью и радостью. Ее первым настоящим садом.
– Ну и красота здесь! – Я была искренне восхищена. – И запах какой! Прямо голова кружится. Я не знала, бабушка, что ты посадила одни цветы.
– Ну вот, она тоже удивляется! – воскликнула бабушка. – Да я всю жизнь мечтала разводить цветы. Ведь чем только не приходилось заниматься, пока росли эти два оболтуса, пока не вышли в люди. Я и работала, и пытала счастья в торговле. А цветы годами снились мне по ночам.
– Что ты, бабушка! Я люблю цветы. Если тебе это нравится…
– Нравится, нравится, можешь не сомневаться. За один розовый куст я заплатила столько, что за эти деньги можно было на всю зиму картошкой запастись. Но, по-моему, стоит прожить шестьдесят лет, чтобы, наконец, получить возможность заняться любимым делом.
Теперь, когда все уже отцветало, бабушка радовалась каждому цветку, словно выигрышу в лотерее.
– Забирай отца с собой, – она махнула рукой. – Все равно от него здесь толку мало. Жаль, что ты не приехала пораньше, посмотрела бы, как он копал грядку. В одной руке лопата, в другой – детектив какой-то. Раз ковырнет лопатой – и стоит, пока не дочитает страницу. Хватит, остальное докончим завтра.
– Если есть еще одна лопата, я охотно поработаю. Надо же поддержать честь семьи.
Несколько минут мы копали молча. Отец отложил книгу и так ворочал лопатой, что бабушка поразилась.
– Видишь? Вот он какой. Просишь его по-человечески – не слушает. Но стоит еще кому-нибудь подключиться, и он как цыган – ради компании даст себя на куски разрезать.
Вроцлав в сентябре сразу стал пустым и унылым, как после отъезда близкого человека, оставившего добрую память о себе. Шпиль – символ выставки, очищенные от развалин улицы и площади; не убранные еще указатели и афиши. Праздник кончился.
Как студентка техникума я обязана была работать на производстве. Иначе меня могли исключить. Я неоднократно говорила об этом своему заведующему, но тот чинил мне всякие препятствия. И только когда я пригрозила, что уйду с работы совсем, – уступил. С пятнадцатого сентября меня перевели на стройку, на должность учетчицы, с меньшей зарплатой, чем до сих пор.
Из десяти начальников участков только один согласился взять меня к себе. Остальные презрительно пожимали плечами:
– Что такое? Баба на стройке? Еще провалится в яму с известью, и отвечай за нее. Нет, и без того забот хватает.
Я с энтузиазмом взялась за дело и старалась не ударить лицом в грязь. Это было нелегко. Начальник участка согласился взять меня к себе, но не принимал мою работу всерьез. Приходилось самой догадываться, что надо делать и как.
Я рассказала о своих трудностях товарищам по техникуму, и, как ни странно, даже те, кто раньше меня не признавал, встали на мою сторону. Каждый день кто-нибудь из них забегал к нам на стройку и «натаскивал» меня; ведь все они были опытнее меня в этих делах. А к концу октября уже и начальник участка перестал меня игнорировать. Работа наладилась. Я производила обмеры, составляла сметы стройматериалов, потом к этому прибавилось еще выписывание нарядов. А в декабре после очередной «оперативки» начальник сказал мне: