— Родители моего отца эмигрировали в Южную Африку. Он с ними не ладил. Наверное, потому, что они отправили его в Хэрроу, но он оказался жуликом. Я думаю, он выуживал из них деньги, но им это надоело.
— Работал ли он когда-нибудь?
— Не особо. Было несколько сомнительных схем, как быстро разбогатеть. Все держалось на акценте и обаянии. Помню, как разорился бизнес по продаже элитных автомобилей.
— А семья твоей матери?
— Рабочий класс. Бедные. Моя мать была очень красивой, но, думаю, семья моего отца считала ее грубой — наверное, поэтому они ее и не одобрили. Когда они познакомились, она была танцовщицей.
Прекрасно понимая, что слово “танцовщица” не обязательно подразумевает Королевский балет, Страйк решил не расспрашивать дальше.
— Как скоро после смерти матери отец забрал тебя на ферму Чепмена?
— Пара месяцев, я думаю.
— Что заставило его переехать туда, ты знаешь?
— Дешевое место для жизни. — Эбигейл глотнула еще вина. — Автономное. Спрятаться от долгов. И это была группа с вакуумом власти, типа, на самом верху… Ты знаешь об этом? О людях, которые были на ферме Чепмена до того, как там появилась церковь?
— Да, — сказал Страйк, — знаю.
— Я узнала об этом только после того, как уехала. Когда мы приехали, их там было еще несколько человек. Мой отец избавился от всех, кто ему был не нужен, но оставил тех, кто мог бы быть полезен.
— Он сразу же взял командование на себя, не так ли?
— О да, — без улыбки сказала Эбигейл. — Если бы он был бизнесменом или кем-то в этом роде… но это было слишком обыденно для него. Но он знал, как сделать так, чтобы люди захотели сделать что-то, и умел разглядеть талант. Он держал жуткого старика, который говорил, что он врач, и эту пару, которая знала, как вести хозяйство, и парня по имени Алекс Грейвс, которого мой отец держал, потому что его семья была богатой. И Мазу, конечно, — сказала Эбигейл с презрением. — Он сохранил ее. Полиция не должна была позволить никому из них остаться, — яростно добавила она, после чего сделала еще один большой глоток вина. — Это как рак. Нужно вырезать все старое, иначе вернешься к тому, с чего начал. Иногда становится еще хуже.
Она уже выпила почти весь второй бокал вина.
— Мазу — дочь Малькольма Кроутера, — добавила она. — Она - его точная копия.
— Правда?
— Да. Когда я вышла, я проверила их. И я узнала, чем занимался старший брат, и подумала: “А, вот где она всему этому научилась. От своего дяди”.
— Что ты имеешь ввиду под “научилась всему”? — спросил Страйк.
— Джеральд был детским фокусником до того, как переехал жить на ферму.
В этот момент к Страйку вернулось еще одно воспоминание — о том, как более толстый из двух братьев Кроутер показывал маленьким девочкам карточные фокусы при свете камина, и в этот момент он не почувствовал ничего, кроме сочувствия к сравнению Эбигейл с раком.
— Когда ты говоришь “там она всему этому научилась”?
— Хитрости… нет, ловкости, что ли? У нее хорошо получалось, — сказала Эбигейл. — Я видела фокусников по телевизору, я знала, что она может делать, но дети считали, что она действительно может творить чудеса. Правда, они не называли это магией. Чистая духом, — сказала Эбигейл, скривив губы.
Она оглянулась через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть, как Баз выходит из паба.
— Хорошо, — сказала она и тут же встала. — Хочешь еще пива?
— Нет, все в порядке, — сказал Страйк.
Когда Эбигейл вернулась с третьей порцией вина и снова села за стол, Страйк спросил,
— Как скоро после переезда на ферму Чепмен родилась твоя сестра?
— Она никогда не рождалась.
Страйк подумал, что она, должно быть, неправильно его поняла.
— Я говорю о том, когда Дайю…
— Она не была моей сестрой, — сказала Эбигейл. — Она уже была там, когда мы приехали. Она была Мазу и Алекса Грейвса.
— Я думал…?
— Я знаю, что ты думал. После смерти Алекса Мазу притворилась, что Дайю — моего отца.
— Почему?
— Потому что семья Алекса пыталась получить опеку над ней, после того как он покончил с собой. Мазу не хотела отдавать Дайю, поэтому она и мой папаша придумали историю, что Дайю на самом деле его. Семья Алекса обратилась в суд. Помню, Мазу была в бешенстве, когда ей пришло судебное письмо, в котором говорилось, что она должна предоставить образцы ДНК Дайю.
— Это интересно, — сказал Страйк, который теперь делал быстрые записи. — Были ли взяты образцы?
— Нет, — сказала Эбигейл, — потому что она утонула.
— Верно, — сказал Страйк, поднимая голову. — Но Алекс Грейвс считал Дайю своей?
— О, да. Он составил завещание и назвал Дайю единственным бене.. бенефи.. как это?
— Бенефициаром?
— Да… я же говорила, что никогда не получала образования, — пробормотала Эбигейл. — Надо бы побольше читать, наверное. Иногда я подумываю о том, чтобы попробовать поступить на курсы или что-то в этом роде.
— Никогда не поздно, — сказал Страйк. — Значит, было завещание, и Дайю должна была получить все, что оставил Грейвс?
— Да. Я слышала, как Мазу и мой отец говорили об этом.
— Много ли он мог оставить?
