— Зачем преувеличивать? Я бы предпочла дома остаться, чем во взрослый наряд одеваться. Или у подруги что-нибудь попросила, но по своему возрасту.
— Мама, неужели ты подумала, что я в этих идиотских стрингах буду ходить?
— Нет, конечно. Но сам факт…
— Да это же прикол, как ты не понимаешь?
— Но с нехорошим подтекстом.
— Как все запущено у этих родителей, — вздохнула Алена и встала с кровати. — Успокойся, мамуля, никаких текстов и тем более подтекстов я не допущу. Да он боится за руку меня взять, не то что… Знала бы ты, какой Колька еще ботаник! Ну, не во всем, конечно…
— А все-таки, что ты ему подарила? — лукаво спросила Ирина.
— Но ты же догадалась, — также лукаво ответила Алена и упорхнула в гостиную.
В больничном вестибюле Ирина столкнулась с Истоминым. В сопровождении двух мужчин он вышел из коридора клиники, куда как раз направлялась она.
— О! Какими судьбами? Добрый день, — остановился Истомин, широко улыбаясь и разглядывая ее с жадным интересом.
— Здравствуйте, — сухо отозвалась Ирина, не желая вступать в разговор.
— А по весне вы согласно законам природы расцветаете. Приятно взглянуть, — продолжал он улыбаться. — У вас тут кто-то из родственников?
— Нет. Знакомый.
— Знакомый? Хм. А у нас здесь начальство. Вот идем, так сказать, с оперативки. Постойте… А случайно, не Сергей ли Владимирович ваш знакомый? — уставился он на Ирину с выражением снисходительной иронии.
— Возможно. Извините, я тороплюсь.
Ирина обогнула стоящего на пути Истомина и поспешила на второй этаж.
Она постучала в дверь палаты и затем осторожно вошла, хотя и не слышала отклика на стук. Дубец лежал, повернувшись головой к стене. В палате больше никого не было.
— Сергей Владимирович, — вполголоса позвала Ирина.
Он повернулся к ней, и счастливая улыбка озарила его лицо.
— Ирочка, милая, вы пришли, — по-детски радовался он, — а я уже отчаялся, думал, что больше не увижу вас. Я ведь звонил Эльвире Евгеньевне. Она что-то придумывала на ходу, чтобы оправдать ваше отсутствие, но я понял по-своему. А вы взяли и пришли. Как прекрасно с вашей стороны! Присаживайтесь, что же вы?
— А где Вера Ивановна?
— Я уже почти без нее обхожусь. Она по утрам бывает, помогает мне, а после двенадцати уходит.
— А я вот тут принесла кое-что. Не знаю, понравится ли вам, — засмущалась Ирина.
— А что такое? — живо отозвался он.
— Да вот оладьи с утра пекла. И решила вам принести. С земляничным вареньем.
— С земляничным? Моим любимым! Ну-ка, ну-ка! М-м, что за аромат! Нас тут, конечно, кормят всякой выпечкой, но, по-моему, с вашими оладьями ничто не сравнится.
— Да вы сначала попробуйте, а потом уж хвалите, — рассмеялась Ирина. — Я сейчас помогу вам, руки только сполосну.
Она умчалась в ванную, вскоре вернулась и помогла ему сесть на кровати, подложив под спину пару подушек. Взяв со стола специальный поднос-подставку, устроила его перед Сергеем Владимировичем. На поднос поставила тарелку с оладьями и баночку с вареньем.
— Только я один есть не буду. Присоединяйтесь. Кстати, на подоконнике стоит чайник. Можно вскипятить чай.
Они ели оладьи, запивая их свежезаваренным чаем. Ирина удивлялась себе и этой непринужденной, почти домашней обстановке, что объединяла их, делала пусть и не совсем близкими, но уже не чужими людьми. Внутри у нее — она это хорошо ощущала — не было прежней отчужденности и высокомерного равнодушия, наоборот, появилось нечто похожее на женский интерес, чувственный, сокровенный. Она украдкой приглядывалась к нему, к его движениям, осторожным, замедленным из-за болезни, но все же характерно мужским — тяжеловато-скупым, без суетности и прочих бабьих ухваток. Ее подкупал взгляд Дубца, острый, внимательный, даже чуткий, улавливающий ее настроение, почти читающий мысли.
— Я, должно быть, совсем старик в ваших глазах? — вдруг спросил он.
Ирина вздрогнула, покраснела, отвела взгляд, но тут же спохватилась, посмотрела прямо в эти серые, все понимающие глаза, дрожащим голосом ответила:
— Нет. Я подумала… Вам надо лучше питаться, чтобы поправиться. Я имею в виду — набрать вес.
Она совсем смутилась, вскочила, начала убирать посуду. Но что бы ни делала, всем существом чувствовала его неотрывный, пристальный взгляд. Это и льстило, и мешало, но не раздражало, не злило. Наведя порядок, снова села на стул и, пересилив себя, посмотрела на него, но не в глаза, а ниже. На верхней губе алела узкая полоска земляничного сиропа. Ирина машинально вынула из кармана жакета носовой платок и стерла им сироп. Он успел сжать ее запястье пальцами правой руки, а затем прижал ее ладонь к губам и начал целовать. Ее слабая попытка вырвать ладонь была лишь данью приличиям, но истинным желанием было длить и длить этот чудный, непрошено сладостный миг, дальше за которым была лишь необузданная страсть. Усилием воли она мягко, но решительно остановила его.
Он откинулся на подушки, прикрыл глаза, прошептал, переведя дыхание:
— Вы хотели почитать стихи. Я ждал все эти дни…
Ирина, отбросив всякое жеманство, молча встала, подошла к своей сумке, висящей на вешалке, вынула томик стихов Бунина, вернулась обратно.
