— Нет. — Джулия принялась теребить манжет рубашки. — Такое было условие. Я могу с ней увидеться, только если она сама меня найдет. Ты говорил, что когда твоя мама пекла что-то сладкое, ты всегда это чувствовал и возвращался домой. И я подумала… я знала сердцем… что если я буду печь сладкое, она это почувствует и придет. Почувствует и вернется домой, ко мне. — Женщина смотрела себе под ноги, потом перевела взгляд на футбольное поле. Куда угодно, только не на Савьера. — Мне кажется, она унаследовала от тебя эту неодолимую тягу к сладкому. Когда я ее носила, мне постоянно хотелось сладкого.
— То же самое было и с моей мамой, когда она носила меня. Она мне рассказывала.
— Я так хотела ее оставить, — сказала Джулия. — Очень долго я злилась на всех, что никто не захотел мне помочь. И только потом я поняла, что это была проекция собственной вины. Потому что я не смогла позаботиться о ней сама. Я была не в том состоянии, чтобы о ком-то заботиться.
Теперь уже Савьер отвел взгляд.
— Сказать, что я виноват, — вообще ничего не сказать. Я перед тобой в неоплатном долгу. За нее. — Он показал головой. — У меня есть дочь!
— Ты ничего мне не должен. Ты уже подарил мне ее.
— На этом снимке у тебя еще розовые волосы. — Он приподнял фотографию, на которой Джулия держала малышку. — Когда ты перестала их красить?
— Когда вернулась в интернат. А потом я их очень коротко обрезала.
— А когда у тебя появилась розовая прядь?
Джулия нервно убрала прядь за ухо.
— В колледже. Мои друзья в Балтиморе считают, что я ее делаю, чтобы показать, какая я современная и авангардная. Но причина в другом. Это напоминание о том, через что я прошла… через что я
Потом они долго молчали. На футбольное поле выехал рабочий на моторизированной газонокосилке и принялся ездить кругами по газону. Джулия и Савьер наблюдали за ним.
— Ты остаешься? — наконец спросил Савьер.
Что Джулии ответить на это? Он сидел совершенно спокойный. Она не знала, что он чувствует на самом деле.
— Я слишком долго себя убеждала, что мой дом — не здесь. И сама начала в это верить, — осторожно проговорила она. — Мне всегда было непросто ощущать свою принадлежность.
— Я могу стать твоим домом, — тихо сказал Савьер. — Можешь принадлежать мне.
Она уставилась на него, пораженная его словами. Он повернулся к ней, увидел слезы у нее на глазах, обнял и прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась. Она рыдала, пока у нее не заболело горло. Пока весь газон на футбольном поле не был пострижен и в воздухе не разлился аромат свежескошенной травы.
Подумать только: после всех этих лет, после всех поисков и ожидания, после всех сожалений она вернулась сюда и нашла свое счастье. Там, где его и оставила.
На школьном футбольном поле в Мэллаби, штат Северная Каролина.
Где оно дожидалось ее.
Эмили шла по ночному городу. Машин на улицах не было, но она постоянно прислушивалась, не загудит ли где двигатель, и замедляла шаг на темных участках между кругами света от фонарей, чтобы убедиться, что Уин не пригласил к летней эстраде весь город, как когда-то давно это сделала ее мама.
Эмили всегда была далека от мистики, но здесь, в Мэллаби, она столкнулась с невероятными вещами, поверить в которые было никак невозможно. И все же она иногда задумывалась: а вдруг это правда? И на свете действительно существуют сказочные великаны, и обои меняют рисунок сами по себе, и Уин может то… то, о чем он говорил? И если так, это значит, что он вовсе не собирается мстить. За то, что сделала ее мама. Чем ближе Эмили подходила к парку, тем сильнее ей
Она вышла на Главную улицу и остановилась у входа в парк. Вокруг не было ни души. В зеленовато-сером свете луны все казалось таинственным и странным. Тени деревьев тянулись к ней по траве, словно хрупкие пальцы ведьм. Эмили вошла в парк и направилась к летней эстраде.
Она остановилась перед центральной лестницей, подняла голову. Взглянула на флюгер в виде полумесяца, потом обернулась в сторону улицы — посмотреть, не идет ли Уин.
— Ты пришла. Я думал, ты не придешь.
Она испуганно вздрогнула. Голос Уина донесся словно из ниоткуда.
— Где ты? — Она обвела взглядом парк.
— У тебя за спиной.
Эмили повернулась обратно к эстраде. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки. Сжала так крепко, что ногти вонзились в ладони. Приглядевшись внимательнее, она наконец различила его фигуру в темноте в глубине сцены.
Ее сердце сжалось в комок.
— Ты не светишься, — проговорила она обиженно, как будто он забыл поздравить ее с днем рождения или наступил ей на ногу и не извинился. Эмили действительно стало обидно, и она чувствовала себя полной дурой. Именно из-за того, что ее это задело. Ничего сверхъестественного не случилось. Все было просто, и это как раз хорошо. Так понятнее. В конце концов, она для того и пришла. Чтобы дать ему посмеяться над ней. Чтобы попробовать все исправить.
