Но музыка для меня прежде всего не опыт обучения, не беглость пальцев и красота звукоизвлечения, а опыт квалифицированного восприятия, опыт не исполнителя, но слушателя. Недаром в раннем детстве моим любимым местом была небольшая ниша между двумя роялями, обращенными клавиатурами друг к другу. К дяде Сене приходили заниматься консерваторские студенты и аспиранты, а каждое утро звучала прелюдия или фуга из «Хорошо темперированного клавира» – дядя неизменно начинал день с Баха. Музыка и сейчас постоянно в моем доме, но это не может заменить живого звука – на концерты я хожу очень часто.
А вот ранняя юность прошла у меня «на коленях Антона Рубинштейна»…
Большой зал Консерватории, как известно, украшен овальными портретами композиторов. История этих портретов прекрасно иллюстрирует историю нашей страны. Это отдельный, почти детективный рассказ. Как смещали одних и заменяли другими, когда, например, боролись с «безродными космополитами», и вместо Мендельсона, Генделя, Гайдна и Глюка спешно дописывали «патриотичных» композиторов из «Могучей кучки» и примкнувшего к ним Шопена (вероятно, как автора «Революционного этюда»). Под этими медальонами фамилии написаны уже согласно современным правилам орфографии, но вот с Римским-Корсаковым вышла промашка: у него первая часть фамилии написана по-новому, зато в конце второй красуется «ъ». Ну да ладно. В Большом зале и не такое возможно. Как на огромном полотне Репина «Собрание славянских композиторов», по иронии судьбы первоначально предназначавшемся вовсе не для храма музыки, а для зала ресторана «Славянский базар», изображены люди, которые никак не могли встретиться в одном месте в одно время. По поводу этой фантастической картины Тургенев писал Стасову, что она являет собой «холодный винегрет живых и мертвых».
Но я застала портреты уже в сегодняшней версии. В пору отрочества я ходила на концерты иногда по несколько раз в неделю. И спутницей моей была, как ни странно, подруга моей бабушки Раиса Анатольевна, точнее, это я была ее спутницей. К музыке она не имела никакого отношения. Она была из вымершей ныне породы «консерваторских старушек», бедно, но аккуратно, с намеком на парадность (брошка, шаль, ридикюль…) одетых, всегда зимой оставлявших в гардеробе сапоги и переобувавшихся в старомодные туфли, многократно обновлявшие набойки у «холодных» сапожников, в будочках на Тверском бульваре. Тогда еще никто не слышал об электронных билетах и рамках на входе, а контролерши стояли на площадке парадной лестницы. И аккуратно сложенная купюра (весьма скромного достоинства) открывала «проверенным» слушателям врата в мир музыки. Шли сразу в амфитеатр, но иногда можно было попытаться после третьего звонка переместиться на свободные места в партер. Я не любила эту суету, стыдилась прихода законных обладателей билетов, потому спешила, как только открывались двери зала, занять треугольную нишу под портретом Рубинштейна. Много лет спустя я узнала, что это всем известное местечко кто-то из консерваторских острословов назвал «коленями Антона Рубинштейна».
Раиса Анатольевна жила рядом, у Никитских ворот, в старинном доме, известном магазином «Консервы», куда мы бегали после школы пить густой томатный сок из огромных конусов с краниками, посыпая его крупной солью, которая стояла рядом в стеклянной поллитровой банке. Может быть, она брала меня с собой, потому что плохо видела, и на обратном пути – а я всегда ее провожала, потом возвращалась к консерватории и сворачивала в свой переулок – как-то почти судорожно вцеплялась в меня своей сухой птичьей лапкой. Я была у нее дома один-единственный раз, но помню как сейчас небольшую комнату в огромной коммуналке, так тесно заставленную музейной старинной мебелью, что между предметами приходилось буквально протискиваться. Меня это поразило, но я постеснялась задавать вопросы, потом у бабушки спросила. Но та отвечала как-то путано и уклончиво. Мое воображение только годы спустя достроило возможные варианты этой судьбы.
К своему стыду, когда Раиса Анатольевна попала в больницу, откуда уже не вернулась, я ее там так и не навестила. И на похоронах не была, почему, не помню, наверное, был учебный день. А все думала про секретер с перламутровой инкрустацией – кому он достался? Ведь родных у нее не было…
Никогда больше не слушала я так много живой музыки, как в те годы. Сейчас я понимаю, какой невероятной была тогда, полвека назад, консерваторская афиша. Я по сей день отравлена тем исполнительским уровнем, а потому довольно часто ухожу неудовлетворенной. Не стану перечислять великие имена. Только о двух своих потрясениях тех лет, пусть и не только и не столько музыкальных, не могу умолчать.