— Ты ведь не скрыл бы от меня, правда? Если бы произошло что-то дурное?
— Я же сказал, откуда мне знать, что с ним такое? — повысил голос я. — Может, он заболел. Все болеют время от времени, Али. Ты хочешь заморозить меня до смерти или все-таки затопишь?
— Как насчет поездки в Джелалабад в пятницу? — спросил я у Бабы тем же вечером.
Отец, откинувшись на спинку кожаного кресла-качалки, листал за письменным столом газету. Сложив ее, он снял свои очки для чтения — я всей душой ненавидел их, ведь отцу еще далеко до старости, он в самом расцвете сил, на что ему эта дурацкая побрякушка? — и посмотрел на меня.
— А почему бы и нет?
Последнее время Баба соглашался на все, о чем бы я ни попросил. Мало того. Позавчера он сам предложил сходить в кино «Ариана» на «Эль Сида» с Чарльтоном Хестоном и Софи Лорен.
— Хасана ты с собой в Джелалабад берешь?
Ну зачем Бабе надо все испортить?
— Он болен, — пробурчал я.
— Правда? — Баба перестал раскачиваться. — Что с ним такое?
Я пододвинулся поближе к камину.
— Простудился, наверное. Али говорит, он все время спит. Сон его вылечит.
— Что-то не видно Хасана, не видно. — В голосе Бабы слышалась тревога. — Простудился, значит?
Ну зачем ты с такой заботой приподнимаешь бровь? Ненавижу.
— Обычная простуда. Так мы едем в пятницу, Баба?
— Да, да. — Отец оперся руками о стол. — Жалко, Хасан с нами не поедет. Тебе с ним было бы веселее.
— Нам и вдвоем с тобой хорошо, — возразил я.
— Только оденься потеплее, — весело подмигнул мне Баба.
Вдвоем-то оно было бы здорово. Только уже к вечеру среды Баба умудрился наприглашать еще человек двадцать пять народу. Позвонил своему троюродному брату Хамаюну, выучившемуся на инженера во Франции, и сказал, что в пятницу собирается в Джелалабад. Хамаюн, у которого в Джелалабаде был дом, очень обрадовался и заявил, что пригласит всю компанию — двух своих жен, детей, кузена Шафика из Герата, который с семейством как раз гостит у него, кузена Надера (с ним у Хамаюна враждебные отношения, но живут они в одном доме), да и братца Фарука надо взять с собой, а то еще обидится и не позовет на свадьбу дочери в следующем месяце, и еще не забыть…
Получилось три микроавтобуса битком. Со мной ехали: Баба, Рахим-хан, Кэка Хамаюн (Баба с раннего детства приучил меня обращаться ко взрослым мужчинам
Меня ткнули пальцем в бок. Фазиля/Карима, кто же еще.
— Что? — спросил я.
— Я как раз рассказываю всем про турнир воздушных змеев, — прогудел Баба из-за баранки.
Со среднего ряда сидений мне улыбался Кэка Хамаюн с женами.
— В небе в тот день, наверное, было не меньше ста змеев, — продолжал Баба. — Правда, Амир?
— Наверное, — промычал я.
— Сто змеев, Хамаюн-джан. Кроме шуток. И под конец дня в небе остался только один, змей Амира. Сбитого синего змея он принес домой. Хасан и Амир вместе определили, где он упал, и успели первыми.
— Поздравляю, — расплылся Кэка Хамаюн. Его первая жена сдвинула вместе бородавчатые ладони.
— Вах, вах, Амир-джан, мы так гордимся тобой.
Вторая жена пошла по стопам первой. Некоторое время все хлопали, выкрикивали поздравления, восхищались мной. Молчал только Рахим-хан, сидевший на переднем сиденье рядом с Бабой, он как-то странно посматривал на меня.
— Остановись, — промычал я отцу.
— Что случилось?
— Мне плохо. — Меня отбросило от окна, и я навис прямо над хамаюновскими дочками.
— Сверни на обочину, Кэка, — заверещали девчонки. — Он такой желтый, как бы он нам платья не испортил!
Баба затормозил, но было уже поздно.
Пока машину проветривали, я сидел на придорожном камне. Баба и Кэка Хамаюн курили. Между затяжками дядюшка убеждал Фазилю/Кариму перестать плакать, в Джелалабаде он купит ей другое платье, еще лучше прежнего. Я зажмурился и подставил лицо солнечным лучам. За закрытыми веками возник целый театр теней, образы плясали и растекались, пока не слились в один: вельветовые штаны Хасана на куче кирпичей.
