Бегущий за ветром полностью

Настало лето. Как-то в воскресенье мы с Бабой сидели за прилавком, усиленно обмахиваясь газетами. Несмотря на жару, народу было полно, и, хотя едва перевалило за двенадцать, мы уже успели наторговать долларов на сто шестьдесят.

Я встал и потянулся.

— Пойду схожу за кока-колой. Тебе принести?

— Да, пожалуйста. Только поосторожнее там.

— Ты о чем, Баба?

— Я тебе не какой-нибудь ахмак, так что не придуривайся.

— Не понимаю, о чем ты.

— Помни, — наставил на меня палец Баба, — этот человек — пуштун до мозга костей. Для него главное — нанг и намус.

Честь и гордость. Да, они в крови у каждого пуштуна. Особенно если речь идет о добром имени жены. Или дочери.

— Я только хотел принести нам попить.

— В общем, не заставляй меня краснеть, вот и все, что я хотел сказать.

— О господи, Баба. Я не дам тебе повода.

Отец молча закурил и опять стал обмахиваться.

Я прошел мимо киоска с закусками и напитками и свернул в ряд, где торговали футболками. За каких-то пять долларов тебе на майке оттиснут изображение Иисуса, Элвиса или Джима Моррисона. А захочешь, и всех троих сразу. Где-то неподалеку играли уличные музыканты, над толкучкой разносился запах маринованных овощей и жарящегося на углях мяса.

У лотка, где торговали маринованными фруктами, как всегда, стоял серый микроавтобус Тахери. Она была одна. Книга в руках. Белое летнее платье ниже колен. Босоножки. Волосы зачесаны в пучок. Я честно хотел пройти мимо. Не помню, как очутился у самого их прилавка. Только глаз с Сораи я уже не сводил.

Она оторвала взгляд от книги.

— Салям, — произнес я. — Извините за беспокойство.

— Салям.

— Простите, генерал-сагиб здесь сегодня?

Уши у меня пылали. В глаза девушке я не смотрел.

— Он отошел вон в том направлении, — показала она вправо. Браслет скользнул по руке — серебро на оливковом фоне.

— Передайте ему, пожалуйста, что я заходил засвидетельствовать свое почтение.

— Хорошо.

— Спасибо. Ах да, меня зовут Амир. Просто чтобы вы знали, кто заходил… оказать знаки уважения.

— Спасибо.

Я откашлялся.

— Мне пора. Извините за беспокойство.

— Вы меня ничуть не побеспокоили.

— Это хорошо. — Я поклонился и попытался улыбнуться. — Мне пора. (По-моему, я уже это говорил). Хода хафез.

— Хода хафез.

Я сделал шаг в сторону и опять повернулся к ней:

— Можно поинтересоваться, что за книгу вы читаете?

Само вырвалось. У меня и смелости бы не хватило.

Она заморгала.

У меня перехватило дыхание. Мне вдруг почудилось, что весь афганский рынок затих и, полон любопытства, с приоткрытыми ртами уставился сейчас на нас.

В чем причина?

А в том, что, пока я не заговорил про книгу, те несколько слов, которые мы сказали друг другу, были не более чем данью вежливости. Ну спрашивает один мужчина про другого, что здесь такого? Но я задал ей лишний вопрос, и, если она ответит, значит… мы разговариваем друг с другом. Я — моджарад, холостой мужчина, и она — незамужняя женщина. Да еще с прошлым, вот ведь как. Еще чуть-чуть — и будет о чем посплетничать. И осуждать будут ее, а не меня — такие вот в Афганистане двойные стандарты. Сплетники никогда не скажут: «Видели? Он остановился, чтобы поговорить с ней». Вместо этого прозвучит: «Ва-а-а-а-й! Видели? Она в него так и вцепилась! Какой позор».

По афганским понятиям мой вопрос был дерзостью — я показал, что она мне небезразлична. Но чем я рисковал? Только уязвленным самолюбием, не репутацией. А язвы заживают.

Ну, что она скажет в ответ на мое нахальство?

Она показала мне обложку. «Грозовой перевал».

— Читали?

Я кивнул. Сердце у меня так и колотилось. Даже в ушах звенело.

— Это грустная история.

— Из грустных историй вырастают хорошие книги, — возразила она.

— Это так.

— Я слышала, вы пишете?

Откуда она узнала? Неужели отец разболтал? С чего бы? Наверное, она сама его спросила. Нет, чушь. Сыновья с отцами могут свободно говорить о женщинах. Но ни одна порядочная афганская девушка не станет расспрашивать отца ни о каком молодом человеке. Да и сам отец — особенно пуштун, для которого нанг и намус всегда на первом месте, — не будет обсуждать с дочерью достоинства моджарада, разве что парень попросил ее руки. И не сам попросил, а, как полагается, через отца.

— Не хотите ли прочитать какой-нибудь мой рассказ? — услышал я собственный голос.

— С удовольствием.

В ее словах я почувствовал неловкость и смущение. Она даже глаза отвела в сторону. Не дай бог, генерал где-то неподалеку. Что он скажет, если увидит, как долго я разговариваю с его дочкой?

— Обязательно занесу вам как-нибудь, — радостно выпалил я.

И тут рядом с Сораей появилась дама, которую я видел с ней раньше. В руках у дамы была пластиковая сумка с фруктами.

Оглядев нас обоих, женщина улыбнулась:

— Амир-джан, как я рада вас видеть. Я Джамиля, мама Сораи-джан.

Ее негустые рыжие волосы — на голове кое-где просвечивала кожа — сверкали на солнце, маленькие зеленые глаза прятались в складках круглого полного лица, коротенькие пальцы смахивали на сосиски, на груди покоился золотой Аллах, цепочка охватывала полную шею.