Сергей Сергеевич Козлов
БЕКАР
В. Гаврилин «О музыке и не только...»
1
Неистовая была пурга. Даже пушкинским бесам стало бы тошно.
«Невидимкою луна»? Белёсым размытым пятном в едва угадываемом направлении.
Снежные заряды били в лицо колкой слепящей массой, дороги и тропы сравнялись с волнующейся гладью белокипенного моря, в котором, как корабли, терпящие бедствие, утопали двухэтажные типовые дома и разнокалиберные коттеджи. Окружающая действительность замыкалась вихрем в пространстве двух шагов видимости, и только низкий, изредка срывающийся на фальцет, стон недалёкой тайги напоминал, что мир огромен, а сегодня ещё и страшен. Редкие уличные фонари, будто кобры, испуганно качающие головами, не могли толком раздвинуть бушующую мглу даже на метр вокруг себя. Минус тридцать и шквальный ветер загоняли всё живое в любые возможные укрытия. В ответ на обертон низкой протяжной ноты пурги срывались пассажи с разрываемых струн-проводов, длинные фразы составлялись арфой неровного штакетника вдоль домов и створок ворот, гуляющих в пределах снежных завалов. След человека или автомобиля исчезал в молочном клубящемся вареве уже через минуту. Так, вместе с ветром, наступала северная пустыня, обозначаемая емким и точным русским словом «стужа». Выпав из звёздной стыни, снежные клубы пикировали на метровые сугробы, эхом неслись над землёй и снова дыбились в мутное безразличное небо.
И хоть была у Василия распространённая русская фамилия Морозов, но привычки к таким холодам и метелям она не создавала. Согнувшись тупым углом, с каждым шагом отталкиваясь от земли, словно перед прыжком, он медленно преодолевал мятущееся пространство по направлению к музыкальной школе. И в то время, когда его пятнадцатилетние сверстники прилипли к экранам телевизоров, погружаясь в варево очередного сериала о бандитах, или, в лучшем (худшем?) случае, подпирали стены подъездов, ведя бессмысленные разговоры, он самоотверженно шёл на встречу со своей учительницей по специальности Изольдой Матвеевной. Три месяца назад паренёк из северного поселка победил на областном конкурсе юных пианистов, и теперь ему предстояло выступать на конкурсе всероссийском. Ради этого, говорила Изольда Матвеевна, надо работать день и ночь, в жару и в стужу, и не жалеть себя, потому что грани настоящего таланта оттачиваются кропотливым, тяжёлым трудом.
Ох, уж эта Изольда Матвеевна. Худощавая строгая женщина с тонкими, как пишут в книгах, точёными чертами лица, тёмными, почти чёрными глазами, которые не мигая долго и пристально смотрели на собеседника через линзы модных очков. В ней нельзя было угадать учителя музыки, она больше походила на школьного завуча или даже судью. Тонкие, но красивые губы Изольды Матвеевны способны были мимически передавать тысячи оттенков её отношения к происходящему. За семь лет работы с учительницей Василий научился читать эту мимику, особенно касающуюся его работы, проделываемой за пианино или роялем. Малейший изгиб уголка рта — и Морозов уже знает, «загнал» он пьесу или же нарушил пальцовку, отчего мог начать спотыкаться. А вот когда всё шло как по маслу, Изольда Матвеевна уплывала взглядом в задумчивую даль и принималась наматывать на длинный тонкий указательный палец локон каштановых волос у виска. Но — малейшая ошибка, и палец дёргался так, что из уст её вырывался ругательный шёпот от досады и боли одновременно, хотя точного смысла его Василий никогда не понимал. Казалось, в такие моменты учительница говорит на каком-то другом языке.
