– С сыном технолога Алексея Петровича? – пробормотала Мария. – Не может быть… Майору должно быть около тридцати пяти лет…
Не слушая ее, Полушкин осуждающе качнул головой:
– Пороху не нюхал, а поди ж ты, со званием, важный, пешком не ходит! Мы с Петровичем и завскладом домой собрались, а этот молодой говорит – погодите, за мной сейчас шофер приедет, на машине вас подвезу. Пока ждали, авторитетно так заявил: зря, мол, Москва иностранцев летом на фестиваль вздумала пригласить. Наедут всякие с буржуйскими замашками, нам оно надо? Кому веселье, кому лишние хлопоты. Меня, говорит, с нашей молодежной группой отправляют за дисциплиной следить… Поди пойми, то ли посетовал, то ли мальчишечье взыграло и решил перед отцом одноклассника похвалиться. Петрович ему: «А сам-то ты – не молодежь? Люди везде одинаковые, напрасно об иностранцах огульно судишь». Петрович-то, он, слышала, поди, на Эльбе с союзниками братался. Завскладом тоже поддерживает: пора, говорит, нам со всеми дружить, и войны в мире больше не будет. А майор говорит – как пить дать, вынюхивать что-нибудь станут подосланные шпионы. Я тогда сказал, что шпионов, конечно, пришлют пять-шесть штук профессионалов, не без того. Ведь и наши за границу без наблюдателей не ездоки. М
Мария устала кивать. Память у разговорчивого Полушкина оказалась страстная и внимательная, несмотря на солидный возраст. Бухгалтерская. Убедил старик: не Василий посетил контору, другой милиционер, с другим, не касающимся ничьей свободы, заданием…
Спустя полторы недели на улице потеплело, занятия в школе возобновились. Стихийные попытки встать на ноги Мария предпринимала не раз, но все как-то безуспешно. А в отсутствие дочери подготовилась и рискнула. Так хотелось порадовать Изочку, встретить ее у двери.
Головокружение и слабость, ударившая с зябким потом, не обеспокоили, их следовало ожидать. Испугала немощь ног. Подломились в коленях, и если бы Мария не схватилась за стол, не легла бы на него грудью, то неизвестно, как поднялась бы с пола. Еле перевела дух, сползла со стола и, опираясь на табурет, с трудом забралась в постель. Ноги, бывало, обессилевали, иногда «западали» пальцами, она к этому привыкла, подозревая нехватку кальция в костях, но чтобы совсем не держали?.. Такое случалось только на мысе, если не считать «сумасшедший» день.
Обескураженная, Мария снова растянулась на кровати. Ругая предательские ноги, отгоняла смятенные мысли, да как думу от себя скроешь? Неладно было с почками. Не помогали ни Изочкины взвары, ни настои Матрены Алексеевны. Лицо к утру неузнаваемо отекало, набрякшие веки саднили. Надавишь пальцем на вспухшее запястье – надолго оставалась вмятинка. Не проходило ощущение припекшегося к пояснице чугунного противня, тяжелой воды во всем теле, а силы истекали куда-то…
Вызванный к вечеру доктор, почесывая переносицу, хмуро сказал:
– Вот и последствия «ностальгии»… Острая уремия, отягощенная хроническим пиелонефритом. Почки воспалены, нарушена проходимость мочеточников. Необходим стационар.
Наступили ветреные, звонкие на переломе зимы вечера, подернутые засиневшим туманцем. Лед на оконном стекле истончился, вода пропитала свернутую канатиком марлю на подоконнике и побежала с нее в подвешенную бутылку. Ночью бутылка переполнялась, и звук бьющихся о половицы капель будил Изочку. Окно плакало: кап… кап-кап… кап-кап… На мощной голове Быка Мороза зашатался и упал один рог, потом незаметно обломился второй. Снег просунулся, осел, вода под ним опробовала хрипловатый поначалу голос и, вобрав в себя утоптанный наст и сугробы, повлекла с гортанными ручьями к рекам растаявшее бычье тело.
Мария продолжала лежать в больнице. Изочка ежедневно бегала туда после школы. Передавала в окошко санитарке бутылку с брусничным морсом и вслушивалась за дверью в обрывки разговоров – вдруг что-нибудь скажут о больной по фамилии Готлиб? Спросить у врачей почему-то боялась.
В начале июня дядя Паша привез Марию в повозке ветстанции. Перенес на руках в комнату и уложил в гнездо, сооруженное Изочкой на кровати из подушек и одеял. День казался праздничным… Изочка была рада, но не сказать, что счастлива. В больничную палату ее стали пропускать месяц назад, и тогда, как сейчас, она видела: состояние Марии не улучшилось.
