В социальном отношении еще гораздо более зрелым кажется мне сочинение, написанное годом позже, в 1903 году, и озаглавленное «Патриотическая лирика Петефи и Араня».
«У нас будут еще превосходные труды по истории, — пишет гимназист Бела Кун, — но если мы хотим поглубже вникнуть в тайну помыслов и души народа, то нам надо обратиться к национальной поэзии, ибо она выражает это вернее всего и наиболее пластично.
А стало быть, если верно, что венгерская поэзия, по сути дела, история венгерской нации, то верно и другое: что в песнях Петефи совершеннее всего воспроизведен дух, пробужденный событиями освободительной борьбы: в них вернее всего проявляются раздумья и чувства целой эпохи…
…А лирика Араня рисует самый грустный период нашей новейшей истории…
…Разницу между субъективностью Петефи и Араня мы видим в том, что Арань равняется душой, помыслами и чувствами по вселенной, а Петефи равняет вселенную к своему настроению и к своим помыслам», — пишет гимназист Бела Кун.
«…В представлении Петефи народ не только угнетенный класс, но и великая идея, не только основа будущего общества, по и гарантия идеальной свободы…
…Петефи от имени народа требовал права для народа. Его воодушевляла не только свобода его отчизны, но и всемирная свобода, которая была самым прекрасным и высоким идеалом, благороднейшей идеей XIX века. Наш материалистский век кинул эту идею на свалку неосуществленных утопий, а Петефи верил в нее, как верили в истину евангелия верующие и мученики.
…«Национальная песня» Петефи была национальной песней его эпохи, она и поныне звучит как призыв к бою за национальную свободу и независимость…
…В душе у Петефи бурлил гнев против привилегированных классов, против угнетателей народа, и Петефи с революционной яростью встал на защиту угнетенных…
…Петефи чувствовал, что его эпоха не может быть эпохой соглашения. Он догадывался, что нацию спасет не умеренность, а до крайности напряженные усилия. Он презирал даже мысль о том, что можно трусливо прятаться в кусты.
…И Петефи был прав. Революция побеждает не осторожностью, судьба революции решается теми, кто храбро вступает в бой, только они могут обеспечить ей успех. А поэтому Петефи бранит за оппортунизм и нерешительность не отдельных людей, а всю нацию, особенно один класс нации — аристократию, которая болтовней и крохоборством намерена решать великие проблемы эпохи.
…В «Боевой песне» Петефи больше огня, чем во всех дворянских маршах, вместе взятых… Это достойная «Марсельеза» нашей освободительной войны.
…В стихах Петефи впервые звучит голос новой эпохи, сравниться с Петефи могут лишь несколько поэтов во всей мировой литературе.
…Кому придет в голову назвать его бедным и несчастным за то, что он рано погиб? Это мы бедные, а он богач!.. Раны его, из которых вытекала кровь, превратились в уста, и они обращаются к поздним потомкам со словами утешения и поднимают их дух…
…Для нас эти великие писатели были национальными героями, вожатыми в труде, стражами наших устремлений, опорой и защитой против всех нападок…
…На труды Петефи и Араня мы должны смотреть как на свод законов венгерской души…»
Так писал в Коложваре в 1903 году гимназист Бела Кун.
О Деже Коваче, своем учителе литературы, он всегда говорил с любовью. Не раз вспоминал о нем даже в годы эмиграции. Однажды он послал ему привет уже из Москвы. Разумеется, не по почте. Художница Ильма Бернат-Лукач поехала в Трансильванию по своим семейным делам, и там, в Коложваре, она кинула в окошко Дежи Ковача записку. Господину учителю было над чем призадуматься: да и в самом деле нелегко было понять, как попала к нему записка Бела Куна. Учитель хоть и обрадовался ей, однако должен был держать в строгой тайне, что получил привет от своего ученика.
Кроме литературы и истории, из гимназических предметов Бела Кун больше всего интересовался ботаникой.
По воскресеньям мальчик рано утром уходил из дому и возвращался только поздно вечером, обычно в продранных штанах. Дома его ругали за это. Но тщетно. Однажды мать так рассердилась на сына за порванные штаны, что выхватила у него из рук все «новые растения» и хотела их выбросить. Сын взмолился; уж пусть лучше его побьют, только не трогают эту «редкостную коллекцию».
В общем-то Бела Кун учился хорошо, обладал большим чутьем к языкам, и, несмотря на это, у него были постоянные нелады с немецким. Он не желал учить его «из принципа», по-детски считая, что таким образом он протестует против габсбургского угнетения.
Правда, позднее он настолько овладел им, что, работая в Коминтерне, большинство статей, воззваний и резолюций он написал на немецком языке.
По-русски Бела Кун говорил почти безукоризненно. Читал и по-французски. И уже почти пятидесяти лет от роду научился читать по-английски.
