Белая Башня полностью

Благодарно кивнув, Мэйлинн молча направилась вверх по ручью. Друзья с некоторой печалью смотрели ей вслед. У Бина сердце и вовсе разрывалось – ему казалось, что лирра не просто уходит от них ближе к Башне, а уходит из их жизни, что её дорога теперь будет лежать отдельно от их дорог. Никогда ещё Мэйлинн не казалась такой чуждой, такой отстранённой. У Бина ещё с того разговора на берегу возникло неприятное ощущение, будто для неё они теперь стали существами более низшего порядка, словно бы домашними животными, которых безумно любишь, но не считаешь ровней себе.

Оставленный Шэдом скарб переносили в течение всего дня. Практически даже не делали передышек, словно пытаясь тяжёлой работой заглушить сосущую душу тоску. Тоска эта усугублялась всё нарастающим дискомфортом, который Каладиус объяснил настоящим штормом в возмущении – настолько мощным, что даже обычные люди очень остро его чувствовали. Разговаривать совершенно не хотелось – прозрачный силуэт Башни настолько довлел над всеми, что невозможно было избавиться от отвратительного ощущения, будто над островом нависла гигантская подошва великана, готовая вот-вот опуститься и раздавить всех людишек-муравьёв, что попадутся под неё.

До сих пор, когда Кол представлял себе этот день, он всегда видел его в более радужном свете. Ему представлялось, что от Башни будет исходить умиротворяющая, тёплая энергия, которая бальзамом будет литься на иссечённую временем душу легионера, привнося в неё покой и благодать. Но на деле всё оказалось не так. Тревожные эманации Башни, напротив, словно бередили старые раны, неотступно преследуя Кола. Ему вспоминалось очень похожее ощущение – когда под плотными слоями окровавленных бинтов жутко зудела заживающая рана, и не было никакой возможности её почесать. Так и сейчас – нечем было унять этот зуд в душе. Башня неожиданно предстала в образе врага, отбирающего у него самое дорогое, что было в жизни – Мэйлинн.

Варан молча таскал тяжёлые ящики, лишь поскрипывая зубами. Башня словно смотрела на него, не отрываясь, и это выводило из себя. Почему, если она такая Белая, как говорила Мэйлинн, – почему она такая жестокая? Почему Варан боролся с искушением пасть на колени и начать каяться, словно перед судьёй? Она словно давала понять, что он – лишний на этом острове. Все, собравшиеся тут, были героями, и лишь он, мастер Теней – злодеем. Хотелось бросить на землю этот треклятый ящик и надрывно, брызжа слюной, что-то орать прямо в лицо этой Башне. Что – Варан не знал, но хотелось бы что-то гордое и очень обидное. Если дальше будет только хуже – лучше бы ему было уплыть с Шэдом…

А Каладиус сражался с собственной памятью. Ему казалось, что все присутствующие, включая и находящуюся где-то у источника Мэйлинн, знают, что видел он тогда, в Шеаре. Что все с насмешливым злорадством ждут, когда же он попытается, словно площадной карманник, утащить у лирры её заслуженную награду. Более того, в нём сейчас словно спорили два человека, один из которых убеждал, что ему, Каладиусу, всё равно суждено поступить так, как он поступил тогда, в своих грёзах. Суждено, потому что такова его природа, природа великого мага, созидавшего своё величие на смертях и страданиях других. Другой Каладиус пытался спорить, чуть не плача от досады на то, что ему никто не хочет верить. Он убеждал, что сон, явленный ему Шуанном – не более, чем козни древнего демона-искусителя, и что он ни за что не причинит зла никому из тех, кто находится здесь. Но первый Каладиус лишь хохотал, слушая эти речи, хохотал горьким, разочарованным смехом.

К несчастью, под вечер работа была окончена – основная часть грузов была перенесена в новое жилище. Уже был остервенело вырублен почти весь кустарник неподалёку от пещеры, чтобы чуть позже стать топливом для костра. Уже было наловлено достаточное количество рыбы, чтобы устроить пир для всего экипажа «Нежданной». Волей-неволей пришлось сесть, чтобы отдохнуть. И остаться наедине со своими мыслями…

***

На следующее утро Башня казалась уже вполне материальной. Она не была ослепительно белой, как представляла себе Мэйлинн, и какой она видела её в то утро в замке Наэлирро; скорее цветом она напоминала известняк. Однако, лирра уже и не питала себя иллюзиями на этот счёт. То, что она видела из окна – было не больше, чем мороком, созданным магинями. Теперь она знала по себе, какими ощущениями сопровождается явление Башни. В тот раз ничего подобного не происходило.

Мэйлинн не могла отдать себе отчёт – спала ли она этой ночью? Она пребывала в странном состоянии, словно её душа несколько оторвалась от тела. Нет, она не видела себя со стороны, но она словно бы не ощущала своё тело, не идентифицировала его с собой. Она не знала – холодно ли ей, или жарко, хочет ли она пить или есть, или, может быть, спать. Она едва осознавала, что сидит на высокой скале, глядя на серые волны вдалеке.