Я утверждаю, что язык поэтического мифа, существовавшего в древности в Средиземноморье и Северной Европе, был языком магическим, неразрывно связанным с широко распространенными религиозными обрядами в честь богини Луны, или музы, причем некоторые из этих обрядов зародились еще в эпоху раннего палеолита. Этот язык поэтического мифа остается языком истинной поэзии – истинной в современном, исполненном глубокой тоски по прошлому смысле «безупречного изначального истока, а не искусственного заменителя». Этот язык претерпел многочисленные искажения на исходе минойской эпохи, когда пришедшие из Средней Азии завоеватели стали заменять матрилинеарные общественные институты патрилинеарными и перекраивать, а то и фальсифицировать мифы, чтобы оправдать происходившие социальные перемены. Потом пришел черед ранних греческих философов, которые чрезвычайно негативно отнеслись к магической поэзии, так как видели в ней угрозу своей новой религии – религии логики. Под влиянием их воззрений и во славу их покровителя Аполлона был создан и навязан миру как последнее новшество в деле духовного просвещения сугубо рациональный поэтический язык (ныне называемый классическим); эта точка зрения возобладала с тех пор в европейских школах и университетах, где мифы стали изучаться только как странные пережитки младенческого возраста в развитии человечества.
Одним из наиболее бескомпромиссных гонителей ранней греческой мифологии предстает Сократ. Мифы пугали или оскорбляли его; он предпочел отвергнуть их и воспитывать свой ум, взяв за образец строгие научные категории, «исследовать первопричину всего сущего – сущего, а не кажимости, и отринуть все мнения, не подкрепленные знанием».
Вот показательный фрагмент из «Федра» Платона:
«ФЕДР. Скажи мне, Сократ, не здесь ли где-то, с Илиса, Борей, по преданию, похитил Орифию?
СОКРАТ. Да, по преданию.
ФЕДР. Не отсюда ли? Речка в этом месте такая славная, чистая, прозрачная, что здесь на берегу как раз и резвиться девушкам.
СОКРАТ. Нет, место ниже по реке, на два-три стадия, где у нас переход к святилищу Агры; там есть и жертвенник Борею.
ФЕДР. Не обратил внимания. Но скажи, ради Зевса, Сократ, ты веришь в истинность этого сказания?
СОКРАТ. Если бы я и не верил, подобно мудрецам, ничего в этом не было бы странного – я стал бы тогда мудрствовать и сказал бы, что порывом Борея сбросило Орифию, когда она резвилась с Фармакеей на прибрежных скалах; о такой ее кончине и сложилось предание, будто она была похищена Бореем. Или он похитил ее с холма Арея? Ведь есть и такое предание – что она была похищена там, а не здесь. Впрочем, я-то, Федр, считаю, что подобные толкования хотя и привлекательны, но это дело человека особых способностей: трудов у него будет много, а удачи – не слишком, и не по чему другому, а из-за того, что вслед за тем придется ему восстанавливать подлинный вид гиппокентавров, потом химер, и нахлынет на него целая орава всяких горгон и пегасов и несметное скопище разных других нелепых чудовищ. Если кто, не веря в них, приступит с правдоподобным объяснением к каждому их виду, пользуясь какой-то своей доморощенной мудростью, ему потребуется долго заниматься этим на досуге. У меня же этого досуга нет вовсе. А причина здесь, друг мой, вот в чем: я никак еще не могу, согласно дельфийской надписи, познать самого себя. И по-моему, смешно, не зная пока этого, исследовать чужое»[1].
