Едва мы узнаём, что священному царю наносилось ритуальное увечье, так что он мог ходить только на высоких каблуках, как нам становятся понятны две или три до тех пор совершенно непонятные картины. Стоящий в озере Тантал, над которым висит ветка с плодами и который никак не может напиться, — это Тантал, изувеченный по типу Хлева Хлау: первоначально его волосы были привязаны к ветке, а он стоял одной ногой на берегу, а другой — на чем-то в воде, возможно, на краю лодки, которая уплыла от него. Тантал — идеальный вариант Диониса: он был женат на Эврианассе (другая Эвринома), богине луны; он был сброшен с горы Сипил в пеласгийской Лидии, где его потом похоронили и где устроили его святилище; он был отцом-каннибалом Пелопа; он помогал украсть Пса из критской пещеры, и из его имени образованы три слова, означающие (как saleuein, от которого образовалось слово saleuma) "ходить нетвердо или шататься": tantaloein, tantaleuein и метатеза talantoein.
Как Иксион и Салмоней, Тантал принадлежал старой религии, потесненной олимпийскими богами, и новые жрецы нарочно неправильно интерпретировали изображения, чтобы почтить бога Зевса и представить Тантала преступником. Мифографы объясняют, что Тантал, имевший право вкушать амбросию, пищу богов, поделился ею с простыми людьми и тем самым совершил преступление. "Амбросия" — название осеннего праздника Диониса, во время которого, как я предполагаю, участники вкушали поганки, чем доводили себя до божественного безумия. В моей работе "Чем питались кентавры" я рассказываю, что ингредиенты, которые, как считали классические грамматики, составляли амбросию: нектар и kekyon (питье Деметры в Элевсе), представляют собой огам, в основе которого пища. Если взять начальные буквы, то получится "гриб" по-гречески. История о преступлении Тантала возникла, когда вино заменило поганки на пирушках менад, а поганку — наверное, не amanita muscaria, а более мягкую и погружающую в более глубокий транс panaeolus papilionaceus — ели адепты во время элевсинских, самофракийских, критских мистерий и становились вровень с богами способностью к трансцендентным видениям. Однако как бы ни наносилось увечье — похоже, в горах методы были другие, нежели на берегу реки — в Ханаане придерживались табу на мясо бедра, как вполне определенно сказано в Книге Бытия в истории об Иакове. Робертсон-Смит небезосновательно связывает это табу с практикой, обычной для всего Средиземноморья, — практикой посвящения богам бедренных костей всех священных животных: сначала их сжигали, а потом отправители культа съедали остальную часть. Но антропологическое правило: "Нет табу без послаблений" — существовало и тут. В примитивные времена бедро умерщвленного царя должно было быть съедено его друзьями. Подобное имело место до самого последнего времени, как отмечает римско-католический миссионер Тергуст, среди юных воинов племени багишу народности банту в Центральной Африке, когда умирал старейшина их племени или когда убивали вождя враждебного племени. Это делалось, чтобы перенять храбрость умершего, которая заключена именно в бедре, а все остальное тело оставалось нетронутым. А ведь багишу, у которых передние зубы сточены в треугольники, вообще-то не каннибалы.
