Это значит, что время, хотя оно и полезное средство передачи мысли, имеет не бoльшую ценность, чем, например, деньги. Думать во временных терминах весьма сложно и непродуктивно, поэтому дети овладевают иностранными языками и математической теорией задолго до того, как у них появляется чувство времени и они утверждаются в том, кстати, легко опровергаемом мнении, что сначала причина — потом следствие.
Несколько лет назад я написал о Музе:
Поэты могут подтвердить это собственным опытом. У меня об этом написано в стихотворении, тогда как Дж. У. Данн в "Эксперименте со временем" прозаически подтвердил, что время не является стабильно движущейся лестницей, как пытались в течение многих веков изобразить прозаически думающие люди, а является непредсказуемым колебанием. В поэтическом действе время условно, и кое-что из будущего часто появляется в стихотворении так же, как в снах. Это объясняет, почему первая муза греческой триады называлась Мнемозина (память): люди помнят о будущем, не только о прошлом. Память о будущем обычно называют инстинктом у зверей и интуицией — у человеческих созданий.
Очевидное различие между стихами и снами заключается в том, что в стихах автор критически контролирует (или должен критически контролировать) ситуацию. Однако в стихах, как в снах, время условно, и когда ирландские поэты писали о волшебных островах, на которых три сотни лет пролетали как один день, и отдавали эти острова во власть Музы, они утверждали эту условность. Неожиданное и шокирующее возвращение к привычному временному типу мышления воплощает в мифе подпруга, порвавшаяся, когда юный герой возвращается с острова домой погостить. Он ногой касается земли, и от волшебства не остается ничего: "В эту минуту все тяготы старости и болезней обрушиваются на него".
Ощущение неопределенности времени присуще поэтам, управляет их надеждами или страхом перед будущим, влечет их к настоящему. Я писал об этом, провидчески, в 1934 году в стихотворении "Падение Силоамской башни", которое начинается так:
Однако интересно, что предвидение и видение прошлого никогда не совпадают полностью: "Gamma" совпадает с "Zetta", но не так, чтобы каждая из них потеряла свою индивидуальность. Это совпадение настолько же близкое, как, скажем, у ноты "Си" обычной и "До" бемольной, которым ради экономии дана даже одна струна на фортепиано и различить их может лишь очень чуткое ухо. Или совпадение 22/7 и числа 3 если, предположим, вам захочется сосчитать, сколько понадобится материала на тент в три ярда диаметром.
В сентябре 1944 года, когда я ни днем ни ночью не мог заставить себя не бежать мысленно за Косулей, да еще с такой скоростью, что рука не поспевала все записывать, я попытался сохранить в себе критическую беспристрастность. Я сказал себе: "Мне это не нравится. И мне не нравится страна, по которой меня таскает на помеле мой разум. И я не уверен, что должен нанести ее на карту". Потом я сам вполне шизофренически ответил себе: "Вот что, Роберт. Я дам тебе очень простую и хорошо известную загадку, а ты, если сможешь, отгадай ее. Тогда я займусь другими твоими открытиями".
Загадкой был последний стих из тринадцатой главы Откровения:
Я смутно помнил, еще со школьных времен, два традиционных решения криптограммы святого Иоанна. Оба они основывались на том, что если буквы и греческого, и еврейского алфавитов воплощали собой числа, то 666 — сумма букв-чисел, которые составляют имя Зверя. Более раннее решение принадлежит епископу Иринею, жившему во втором веке, и оно есть — LATEINOS, то есть "латинский", таким образом определяющее принадлежность Зверя. Более позднее и более известное (не помню, правда, чье) — NЕRОN KESAR, то есть император Нерон, которого воспринимали как Антихриста[184]. Ни одно из решений не может считаться удовлетворительным. "Латинский" — слишком расплывчато для характеристики Зверя 666, а "кесарь" по-гречески обыкновенно писалось KAISAR, не KESAR. Кроме того, возможная комбинация букв, чтобы получилось число 666, и возможная анаграмматическая организация их имеют такое множество вариантов, что гадать можно до бесконечности.
