Вечером, когда народ на корме оживленно переваривал ужин и недавние события, Мыкола стал героем дня. На вопрос, как это ему удалось свалить сразу двоих, гарный хлопец ответил:
– А шо з их, ефиопов, взять! Как есть – хиле, та ще и дебиле!
На выходе из Андаманского моря мы с ходу попали в сильный шторм. Принятый по радио прогноз не радовал – впереди завис циклон никак не меньше чем на трое суток. Танкер «Илим», поменяв курс, встал носом к волне, и началась нудная выматывающая килевая качка, до тошноты знакомая всем, кто бывал в Индийском океане. Иллюминаторы кают и кубриков были задраены «броняшками», все время горел свет, терялось чувство времени. Народ жил по штормовому расписанию от вахты до вахты, выйти на верхнюю палубу без риска быть моментально смытым было совершенно невозможно. Все, что могло быть смыто и погнуто, было смыто и погнуто, и мрачный старпом подсчитывал убытки в своем хозяйстве.
Судно было полностью загружено флотским мазутом и соляром, глубоко сидело в воде, и громадные волны свободно перекатывались через танкерную палубу, так что с мостика казалось, что ее уже и нет вовсе, а мачта просто торчит из воды. Однако экипаж состоял далеко не из новичков, и никто из моряков панике особо не поддавался.
Капитан Константин Бабушкин сидел в своем высоком кресле на мостике уже почти сутки и часто пил кофе, привычно внимательно всматриваясь покрасневшими глазами в пустынный бушующий океан. Штормовой пейзаж особой радости не вызывал – все время шел ливень, низкие, аспидно-черные тучи почти цеплялись за мачты, изломанная линия горизонта больше походила на горный хребет. Временами огромные волны, словно тараны, обрушивались на танкер то с одного борта, то с другого, и от каждого удара он содрогался и скрипел шпангоутами, то влезая на гребень одной волны, то скатываясь вниз по спине другой, словно игрушечный кораблик, то выбивая форштевнем тучи брызг, то завывая оголенным винтом.
На камбузе было особенно сложно, кокам вокруг плиты приходилось выполнять почти цирковые номера, чтобы приготовить обед для экипажа. Да и нормально поесть и поспать тоже стало проблемой. Даже просто передвигаться по коридорам и трапам надо было, выделывая замысловатые пируэты, крепко держась за поручни и временами повисая в воздухе.
На второй день ветер начал стихать, дождь прекратился, и яркое тропическое солнце осветило еще волнующийся океан, а следующим утром уже ничто не напоминало о прошедшем шторме. Мы приближались к экватору, направляясь далеко на юг, – для обеспечения судов космической разведки и соединения боевых кораблей восьмой оперативной эскадры, находившегося в автономном плавании.
До точки рандеву оставалось четверо суток хода. Стояла хорошая штилевая погода. Над зелено-голубой, словно покрытой морщинистым покрывалом, гладью океана лишь изредка низко пролетали стайки летучих рыб да величаво парили редкие альбатросы. Даже вездесущие чайки не залетали в эти широты.
На карте похода, вывешенной в кают-компании, картонный силуэт судна находился где-то на середине Индийского океана. Мы провели уже несколько заправок боевых кораблей и сейчас направлялись в район встречи с судном обеспечения космических полетов «Маршал Неделин».
Для судового врача при хорошо налаженной службе особой работы по прямой специальности на судне обычно нет (народ отличается бычьим здоровьем), вот и начинаешь себе ее искать – то штурманам поможешь карты корректировать, то с боцманом чего-нибудь покрасишь, а сегодня мы с помполитом Леонтьичем допоздна обновляли наглядную агитацию.
Леонтьич, полный лысоватый мужчина лет сорока восьми, в прошлом судовой механик, по воле родной партии ставший помполитом, был в общем-то человек добрый и неплохой и работа у него была нужная, но вот выступать публично он совершенно не умел и начитанностью отнюдь не блистал. Народ приклеил ему кличку «Гитлеровец» (с ударением на «О»), потому что однажды на политзанятиях по истории Второй мировой войны, читая подготовленный политотделом текст, в безобидной фразе «…полчища гитлеровцев захватили Брюссель» он умудрился полностью неправильно расставить ударения.
Хамоватая боцманская команда отреагировала дружным ржанием, мотористы заухмылялись, а второй механик, доселе безмятежно дремавший на задних рядах, проснувшись, от неожиданности начал что-то судорожно записывать в конспект, чем еще добавил веселья. В общем, политзанятие (на наш взгляд) вполне удалось, а ораторский дар Леонтьича получил широкую известность в бригаде. Водилась за Леонтьичем и еще одна особенность – после приема спиртного его курносый нос приобретал насыщенно-красный цвет и являлся самым главным «индикатором» произошедшей выпивки. Зная об этом даре природы, Леонтьич пить на судне избегал – по крайней мере днем.
